Арина Теплова "Модистка Ее Величества"

Модистка Ее Величества
Арина Теплова

Валерия Федоровна прожила долгую неспокойную жизнь. На свой девяносто третий день рождения загадала одно – прожить еще столько же.

И судьба подарила ей еще один шанс.

Теперь она Сесиль Савиньи, девица – дворянка XIX века. Бедняжку выдали замуж за богатого графа, деспота и бабника, который пока не знает о маленькой тайне Сесиль, а когда узнает, то…

Арина Теплова

Модистка Ее Величества

Глава 1

XXI век

За окном бушевал май. Чудесный, цветущий, окутанный первой листвой и светлыми цветами пахучей черёмухи. В школах звенел последний звонок, и ученики уже после полудня гуляли гурьбой по петербургским улицам.

Сильнее распахнув окно в квартире на пятом этаже, она с интересом и жизненным задором выглянула наружу. Невский проспект шумел жизнью и пах весной. Она любовалась молодыми красивыми девочками в школьной форме с белыми фартуками, высокими долговязыми парнями, которые шли рядом с ними, и вспоминала свою жизнь.

У Лерочки, как называл её покойный муж, тоже сегодня был небольшой праздник. День рождения. Девяносто три года. Сегодня она была одна и никого не ждала в гости. Многих её родных уже не было на этом свете, а внуки жили за границей. Только от них она с нетерпением ждала звонка по телефону с пяти утра.

Лерочка не казалась себе старой, совсем нет, в душе она чувствовала себя молодой и активной. Ей казалось, вот только вчера она была такой же школьницей семнадцати лет в белом фартуке, когда её выпустили из детского дома и она вступала во взрослую жизнь. Её время пролетело так стремительно, словно несколько мгновений. И казалось, что она ещё не до конца насладилась этой жизнью и ещё бы прожила лет сто…

Глава 2

Валерия Фёдоровна

Мне казалось, будто я парила над лесом, летела словно птица высоко-высоко. Внизу проплывали поля, леса, голубая змейка реки. Умиротворение и спокойствие владело мной, а ещё безмятежность и какая-то тихая грусть.

Резкий толчок – и видение прервалось. Я оказалась в столпе света. Кругом все белое, сверкающее, ничего не различить.

– Эта гадкая девка притворяется! Я знаю! Она решила всех нас опозорить! – врезался в моё мутное сознание визгливый женский голос.

– Но у неё кололо сердце, она мне жаловалась, – раздался надо мной другой женский голос, с приятной интонацией, и чьи-то ласковые руки легко похлопали меня по щекам. – Милая, очнись…

Пришла первая осознанная мысль – меня пытались привести в чувства. Может, я в больнице? Мне стало плохо, и меня увезли на скорой? Но почему та первая медсестра так груба?

Я попыталась открыть глаза, но их словно слепили клеем. Да и все члены моего тела будто обессилели.

– Врёт, паршивка! Она намеренно устроила этот спектакль! – продолжал низкий голос первой женщины. – А ну отойди, Манон!

– Простите, мадам.

В следующий миг меня схватили за плечи и затрясли так, что я ощутила боль в висках. Так трясут яблоню, чтобы с неё упали плоды, но явно не человека, которому плохо. Пытаясь сопротивляться этой грубой атаке, я дёрнулась, но мне удалось только согнуть пальцы руки.

– Немедля прекращай этот балаган, девчонка! – вопила надо мной женщина.

Это я девчонка? Какая-то глупость. Мне же девяносто три года, какая я девчонка? Скорее, женщина, в крайнем случае бабушка.

– Или, клянусь, я снова тебя выпорю! – с угрозой продолжал надрываться надо мной низкий женский голос.

Выпорет меня? Я была так потрясена, что усилием воли заставила себя наконец открыть глаза. С удивлением уставилась на двух женщин, которые склонились надо мной. Одеты они были очень странно, как, впрочем, и причёсаны. Словно актрисы из какой-то театральной исторической постановки.

Глава 3

XXI век

Валерия Фёдоровна прожила долгую неспокойную жизнь.

Она родилась в советском Ленинграде, в семье прораба, и была вторым ребёнком из четырёх. Когда Лерочке исполнилось пять лет, началась война, а потом жуткие дни страха, голода и страданий. Она видела, как сначала умер её младший братик, потом заболела мать. Старший её брат, Гриша, был вынужден идти работать на завод, чтобы получать трудовой паёк и хоть как-то прокормить себя и свою семью, ведь пайка работающих родителей не хватало на всех. А с каждым днём становись всё голоднее и холоднее. Грише было всего двенадцать, но он считал себя взрослым.

Ту страшную зиму 1941-1942 года Лерочка не забудет никогда. Тогда умерла от голода её мать. Последний месяц мама почти весь свой хлеб отдавала им с младшей сестрой, а говорила, что уже ела. Отец прожил недолго после неё, умер прямо у станка на заводе.

Тогда их оставалось трое: Лера, её сестра и брат.

То чувство жестокого голода, который болезненно скручивал желудок, и постоянное полуобморочное состояние Лерочка запомнила на всю оставшуюся жизнь. Наверное, поэтому после войны у неё всегда был хороший аппетит и редко кружилась голова.

Лере и её сестре повезло. В те страшные дни Гриша нашёл человека, который договорился об их эвакуации. Девятилетнюю Лерочку и пятилетнюю Женю вывезли из блокадного Ленинграда по льду Ладожского озера. Лера уже позабыла многие трагичные моменты тех лет, но помнила, что их с другими детьми куда-то долго везли на поездах, а потом высадили на глухой станции в Сибири.

Деревенские жители разбирали по семьям прибывших их блокадного Ленинграда. Повезло тем, кто был чуть старше или имел в сопровождении взрослых. Их забирали первыми, ведь они могли работать в полях. Леру и Женю брать не хотели. И Лерочка помнила, как они с сестрёнкой долго стояли у поезда, замёрзшие и несчастные, а снег заметал их лица и вязаные шапочки. Все проходили мимо, понимали, что маленькие девочки бесполезны в хозяйстве.

Но всё же нашлась одна сердобольная старая пара из местных колхозников. Они были в летах, своих детей давно вырастили. Именно они и вяли девочек к себе в избу. Все оставшиеся военные годы они относились к Лере и Жене как к внучкам, кормили, заботились и оберегали. Лерочка старалась помогать бабушке Глаше по хозяйству, чистила картошку, помогала в огороде и кормила куриц. А потом, когда пришла долгожданная победа, старики дали девочкам с собой в дорогу целый мешок сухарей и сушёных яблок. Лера и Женя возвращались в Ленинград.

Им опять повезло. Брат Григорий выписал их из сибирской деревни обратно в родной город. Но многие покинувшие северную столицу, так и оставались в Сибири и на Кавказе, ибо обратно в Ленинград можно было вернуться только по вызову от родных, живущих в городе. А таких осталось мало.

Лерочка с сестрой попали в детский дом, так как Гриша был ещё несовершеннолетним.

С той поры Лера осознала, что больше ничто в жизни не может испугать её и заставить впасть в депрессию. Ведь всё, что она уже пережила, закалило её дух и характер.

В семнадцать лет, выдав небольшое приданое от государства: комплект одежды и тридцать рублей, – Лерочку выпустили из детского дома во взрослую жизнь. Она уже многое умела. Нянюшки научили ещё аккуратно шить, вязать, готовить. Лера собиралась поступать в педагогическое училище. Позже она стала учительницей начальных классов, вышла замуж за военного лётчика, родила двух детей.

Жизнь Лерочки наладилась. Она многие годы преподавала в школе, занималась домом, детьми. Николенька, как она называла мужа, был добр к ней. Много работал, но и много пил. Это и сгубило. Он умер, не дожив до сорока лет, у неё на руках от кровоизлияния в мозг. Младшая дочка уехала жить за границу, а спустя десять лет умерла от рака. Сгорела за месяц. Своих внуков Лера вживую даже и не видела.

Старшая дочь Лерочки три раза была замужем, но страдала бесплодием. На нервной почве начала принимать таблетки для похудения и препараты от депрессии и заболела деменцией. Лерочка в свои семьдесят лет каждый день ездила к дочке в пансионат для больных с потерей памяти. Ухаживала за дочкой, который было уже пятьдесят. Но она казалась Лерочке маленькой девочкой, которая нуждалась в помощи. Галина умерла через три года, в состоянии «овоща», без разума, не помня своё имя, не узнавая свою мать Валерию.

Теперь Лерочка осталась совсем одна. Только внуки иногда звонили из-за границы.

Последние десять лет она жила в своей квартирке на Невском проспекте под самой крышей и была в ясном сознании и подвижна. Иногда к ней приходили волонтёры. Приносили продовольственные наборы с крупой и сахаром. Жали её тонкую морщинистую руку и восхищались тем, что она пережила когда-то блокаду. Даже пенсию государство платило Лерочке повышенную, за её трудное детство. Лерочке было приятно, и она считала, что прожила хорошую долгую жизнь.

Глава 4

Всю сознательную жизнь у Лерочки было увлечение, как сейчас модно говорить, хобби.

Она умела замечательно шить и вязать.

В послевоенные годы и позже у неё было много клиенток среди жён высокопоставленных чиновников. Она шила им платья и костюмы на заказ, в свободное время после уроков в школе. Тогда она всё успевала, а лишняя копеечка не мешала, ведь у неё росли дочери. Муж всё время отсутствовал дома, постоянные полёты и командировки, денег получал мало. А Людочке и Галине требовались новые башмачки и тёплые пальто на зиму. Оттого всю жизнь Лера не знала, что такое сидеть без дела. Ложилась спать в двенадцать, мгновенно засыпала, а утром в пять уже звонил будильник. Спешила в школу к первому уроку, там её ждали малыши, которых она учила читать и писать первые в их жизни буквы.

В школе она работала до шестидесяти пяти лет, давно уже пенсионерка, но не могла подвести директора. Учительниц в девяностые годы катастрофически не хватало. Никто не хотел работать за копейки. Лерочка же любила своё дело, как и шитье в свободное время. Она всей душой отдавалась ученикам и своей новой подработке. По вечерам ходила в соседний подвальчик, где они с женщинами шили пуховики. В девяностые в моде были яркие цвета, кислотные, вырви глаз, такие пуховики мгновенно распродавались на рынках города. Владелец небольшой фирмы, где в выходные и по вечерам работала Лера, платил хорошо.

За пять лет такой работы она смогла накопить денег на квартиру старшей дочери, помогая ей купить своё жилье. В двухтысячных заказов на шитье совсем не стало, и «подвальная» фирма закрылась. Да и Лерочка была уже не так молода. Глаза подводили, а руки уже не могли подолгу строчить на машинке. К тому же дети выросли и уехали от неё, а ей одной вполне хватало пенсии.

Но все же её кипучая энергия и неуёмная фантазия требовали выхода. И она занялась творчеством.

Покупала по интернету фарфоровых кукол в безвкусных нарядах и шила им одежду сама. Точь-в-точь такую, как носили женщины в старину. Разные платья, и дам-дворянок, и простых крестьянок. Моду и стиль разных эпох она с интересом изучала. Потом с удовольствием шила платья фарфоровым куклам, одевая их в наряды того или иного века. Полностью мастерила им костюмы от тряпичных туфелек на каблучке до шляпок и рединготов, не считая прелестных сложных или простых платьев. За последние десять лет она обшила более пятисот кукол. Каждая из таких «красавиц», будь то дама или крестьянка Рязанской губернии, стояла в её серванте и имела своё имя.

Когда Лерочка творила наряды для кукол, она забывала обо всём на свете, снова становилась молодой, полной сил и не замечала болей в суставах.

Оттого сегодня, в свой девяносто третий день рождения, Лерочка была счастлива.

Ей думалось, что жизнь прошла не зря, а за окном благоухал май. Отчего-то же угораздило её родиться именно в мае, как доказательство того, что её жизнь праздник, несмотря на все испытания, посланные ей судьбой. Она не жалела ни о чём.

Опять закололо под грудью. Но Лерочка не обратила на это внимания. Ещё двадцать лет назад ей поставили диагноз – аритмию, и она жила с ним много лет. Сейчас ей было интереснее наблюдать, как голуби воркуют на соседней крыше и, словно влюблённые, трутся головками друг о друга. Как когда-то они с Николенькой.

Внутри закололо сильнее, а следующий вздох дался Лерочке с трудом. А потом вдруг тело сковала сильная боль. Сознание стало мутным, и она провалилась в какую-то мягкую шумящую бездну…

Спустя три дня волонтёры обнаружили Валерию Фёдоровну как будто уснувшей в кресле у распахнутого окна. Пришлось ломать дверь с помощью службы спасения, ибо старушка не открывала. Врач констатировал смерть от сердечного приступа…

Глава 5

Недоуменно хлопая глазами, я огляделась. И обнаружила себя не в больнице, а в светлой комнате с высоченными потолками и разноцветными витражными окнами, через которые проникали лучи света. Белёные, чуть обшарпанные стены, много свечей в старинных канделябрах. У стены возвышалась деревянная статуя, почерневшая от времени, такие обычно ставили в католических церквях.

– А, очнулась! – воскликнула дама лет сорока в широкополой белой шляпе с несуразными красными перьями.

Её лицо было сильно напудрено, губы красны, на щеках смешные красные круги, словно их рисовали свёклой и, видимо, хотели изобразить румянец. Злющий взгляд, сильно взбитые вверх напудренные волосы непонятного серого оттенка, вульгарное ожерелье с огромными красными камнями на шее. Она словно спустилась с полотна Виже-Лебрен, похожая на даму предреволюционной Франции.

– Как хорошо, что ты пришла в себя, Сесиль! – вставила другая дама, стоявшая тут же.

Одета она была в скромное серое платье без украшений и белый кружевной чепец на голове, походила на камеристку или служанку.

Я же ощущала, как с каждым мигом моё тело наполняется силами, будто в него вливается жизненная энергия. Все больше и больше, и вот она уже заполнила меня целиком. Я наконец пришла в себя, сознание прояснилось.

– Где я? – задала я вопрос.

Голос был не мой, какой-то тонкий и нежный.

– Что значит где, девчонка? В соборе святой Женевьевы! Как и полчаса назад! – процедила дама в каменьях.

– Мы отнесли тебя сюда, в дальнюю ризницу, милая, когда ты упала в обморок, – объяснила ласково вторая женщина. – Мадам Жоржетта, позвольте мне помочь ей.

Надменно кивнув, напудренная дама отступила на шаг, а приветливая служанка помогла мне сесть. Её добрые карие глаза светились лаской, когда женщина смотрела на меня. Она была не стара, но седина уже тронула виски её тёмных волос.

До того я, оказывается, лежала на длинной лавке, стоявшей у стены. Невольно оглядывая себя, отметила, что одета в светлое старомодное платье. Снова начала озираться по сторонам. Зачем я нахожусь в каком-то соборе и почему упала в обморок? Может, мне стало нехорошо? Но у меня никогда не было проблем с дыханием. А уж в обморок я падала последний раз только в детстве, от голода в блокаду.