Что именно я ворую – опознать не могу. Как я это делаю – тоже не особо понимаю. Благо мои каналы разработаны и спокойно принимают то, что в них льётся.
Голод довольно быстро затухает, сменяясь ощущением сытости и некой силы. Дремлющей силы. Готовой проснуться в любой момент. Но пока я не хочу её будить.
Мало ли что там. Но одно точно: мне пригодится.
Теперь это моё.
А бог битвы внезапно замолкает, перестаёт драться и неуклюже падает сразу на пять колен, а потом на задницу. Сидячего не бьют – и я останавливаю своего осьминога.
– Я попытаюсь вернуть их, – говорит Шанкра неожиданно спокойно. – Никрас, я понял. Я спокоен. Ты победишь.
Он возвращает себе человеческий облик, и я развеиваю иллюзию.
Понял он… Интересно, что именно?
– Ты и сдохнешь инквизитором, – добавляет Шанкра. – Если вообще сдохнешь. Кем бы ты ни был, ты всё равно инквизитор. Сука, пёс поганый! – говорит он с явным…
…восхищением?
– Никита! – не выдерживает Матвей, пытаясь выпутаться из моей сети. – Да что тут происходит, мать твою!
Кто бы мне объяснил.
Я отзываю сеть и улыбаюсь Матвею.
– Нам домой пора. – Обещаю: – Там расскажу.
Наверное. И не всё расскажу.
– Никрас, – зовёт Шанкра. – Так мы договорились?
Не, ну тупой!
– Нет, мы не договорились, – объясняю как дебилу. – Открывай портал в мой мир, или мне самому трудиться?
– Я открою, – как-то слишком миролюбиво говорит божок. – Но я имел в виду мясо хандибракразуса. Этот договор в силе?
– Разумеется. И вот что, Шанкра…
Не то чтобы я испытывал по отношению к нему какие-то угрызения совести. Только не к Шанкре. Но… врага, особенно сильного, лучше иметь под рукой. Тем более что сейчас он мне не враг. Точнее, у нас есть общий враг.
Говорю ему:
– Ты можешь прийти в мой новый мир, если хочешь. С чётким условием: битвы не провоцируешь. Даже мелкие драки не затеваешь. Увидишь, что дерутся, – тогда питайся. Это ясно?
– Да! – очень радостно отвечает божок.
– За это будешь должен мне пять услуг.
– Ну… Ладно, – соглашается он.
Быстро заключаем договор.
– А это, Никрас… Моя рука…
– Уймись, – советую со вздохом. – Я ж могу и ещё парочку оторвать.
Шанкра открывает портал, и мы с Матвеем уходим.
Осматриваясь в очередном лесу (чёрт бы подрал эти порталы), я напряжённо думаю, с чего бог битвы стал таким покладистым. Опомнился в последний момент и свернул драку, потому что меня боится? Не хочет ссориться, потому что я действительно ему нужен – как потенциальный убийца Карха и обладатель драгоценной божественной длани?
Скорее всего, всё это так.
Но меня не покидает ощущение, что Шанкра действовал по какому-то сценарию. Причём сценарий этот был написан не им. Сам Шанкра слишком туп для этого. Ему хватит ума действовать по заученной схеме – но не придумать её.
Тогда кто и зачем всё это придумал?
Ну и ещё интересно, когда бог битвы явится ко мне с предъявой, что я украл у него не только руку?
Обдумывая это, я поскальзываюсь и с размаху плюхаюсь в сугроб.
О! Сугроб! Мороз! Зима! Хвала Высшему, значит, мы отсутствовали в Российской империи не слишком долго. Лезу в смартфон и с облегчением вижу, что дата не сменилась: двадцатое февраля. Сегодня вечером мы были в аукционном доме «Лотос». Прошло всего три часа.
Благо мороз так себе – градуса два ниже нуля, не больше.
Матвей Соболев помогает мне выбраться из сугроба и спокойно говорит:
– Вроде бы мы в Подмосковье?
– Без понятия, – отвечаю.
Кстати, мы точно не в лесу лешего Семёна Феоктистовича. Что, пожалуй, хорошо.
– Никита.
– А? Пошли, вон шоссе какое-то виднеется. Холодно, блин! По дороге поговорим.
Но Матвей останавливает меня. И спрашивает, глядя в глаза:
– Кто ты, парень?
Ну, начинается…
Глава 2
Матвей Соболев – далеко не дурак. Хотя на его месте и любой дурак давно заподозрил бы неладное, видя во мне такие перемены. Впрочем, граф Хатуров счёл, что я просто «повзрослел». Но с Хатуровым я никогда не был откровенен. В отличие от Матвея.
Около меня его удерживает нерушимый кровный договор. В знак которого на плече Матвея выжжена руна с гербом Каменских. И я уже неплохо узнал этого человека, чтобы понять важное: если он поймёт, что я вовсе не Никита, он откажется защищать меня, а может, и убьёт. Когда решит, что настоящий Никита сгинул по моей вине. И плевать ему будет на последствия.
Потому что кровный договор Матвей заключил добровольно. Поклялся защищать сына человека, которого считал своим лучшим другом. Которому обязан жизнью.
Я уверен: всё то, что Матвей знает обо мне – а знает он очень многое, в отличие от всех остальных, – и так вызывает у него подозрения. А теперь, побывав в мире Шанкры, он явно уверен, что я – кто-то другой.
И он знает историю Захара Меньшикова – которым управлял одно время Колдун. У меня тоже тёмный эфир, а потому Матвей вполне может думать, что управляют и мной.
Если он убедит себя в этом и попытается причинить мне вред или даже просто отвернётся от меня – кровный договор сочтёт это предательством, и тогда Матвей Соболев умрёт.
Фишка в том, что я на самом деле Никита Каменский. По крайней мере моё тело принадлежит именно ему. И в том, что я его занял, моей вины нет. Но как убедить в этом Матвея?
– Кто ты, парень? – спросил он. И теперь ждёт ответа.
– Выкладывай свои подозрения, – хмыкаю я. – Хотя чего там. Думаешь, я марионетка Колдуна?
– А что ты думал бы на моём месте? – парирует Матвей.
– Ты всегда был со мной, – медленно говорю я. – Ты меня учил. Ты меня защищал. Ты можешь проверить мои воспоминания. Спроси что-то из детства.
Матвей невесело усмехается и мотает головой. Да, глупо. Управляя марионеткой, её хозяин имеет доступ ко всем воспоминаниям.
И я принимаю решение.
– Тогда так. Я расскажу тебе правду. Если не поверишь – тогда не знаю. Ну, можешь меня смертельно ранить. Ты же в курсе, что при угрозе жизни хозяин марионетки покидает её тело.
– К сожалению, об этом я уже не узнаю, – хмыкает Матвей.
Это точно. Потому что и сам умрёт.
– Так что говори, – пожимает плечами он. – Кстати, я знаю, что передо мной стоит настоящий Никита. Я о теле. Генетическая экспертиза.
Вот Костя Шах сейчас бы длинно присвистнул. А я не умею.
– Ты проводил экспертизу?
– Ещё в августе. И с тех пор занимаюсь этим постоянно. После того как вы вернулись оттуда, где были три месяца, я тоже её провёл. Уже дважды. Кстати, император ещё в октябре поддержал эту инициативу.
Ну что тут скажешь. Молодец. Я на его месте сделал бы то же самое. Разумеется, у Матвея Соболева есть генетические материалы Станислава Каменского. Не вопрос. А получить мои – и вовсе не проблема.
Вот император, которого я тогда спас, мог бы проявить больше доверия. Хотя и его можно понять.
– Как вернёмся, сделай ещё раз, – советую Матвею.
– Понимаешь, Никита, – медленно говорит он, – я не вижу в этом особого смысла. Захар Меньшиков оставался собой, когда им управляли. Но тело – это ещё не всё.
– Ментальная экспертиза? – предлагаю я. Не хотелось бы на такое идти, но если это успокоит Матвея, то придётся.
– На время которой хозяин покинет тело? Не вариант.
– И тогда я ничего не буду помнить, верно? Пока его во мне не будет. Это хороший вариант, Матвей.
Некоторое время он пристально смотрит на меня.
– Ты хотел мне что-то рассказать. Кстати, я не думаю, что тобой управляет именно Колдун. Ты изменился ещё перед тем, как ехать в военный лагерь. В конце июля. Так что многое не сходится. Хотя… В общем, давай. Говори.
Саркастически спрашиваю:
– Мы можем во время разговора дойти до шоссе и вызвать такси в Москву? Холодно, если ты не заметил.
– Можем, – соглашается он.
Не замёрзнуть окончательно помогает лишь то, что ходьба по зимнему лесу требует изрядных физических усилий.
По дороге я рассказываю Матвею то единственное, чем могу оправдать перемены в Никите Каменском, и это тоже отвлекает от холода.
Рассказываю о том, как в конце июля я проснулся с чужой памятью. Памятью инквизитора из другого мира. Объясняю, что за этим инквизитором охотятся чужие боги. Потому что, умирая, он украл у одного из них кусок божественной тьмы. Так что я получил не только память, но и эту тьму. А ещё оторванную инквизитором руку Шанкры.
– Так что я сказал тебе правду там, в мире бога битвы, – заключаю рассказ. – Шанкра действительно принимает меня за другого. А если он и остальные боги поймут, что я – совсем не тот инквизитор, они просто меня убьют. Я слишком много знаю.
И ставлю запрет, нарушить который Матвей не может:
– Ты никому не должен обо всём этом говорить. Вообще никому, без исключений.
Некоторое время мы идём молча. Матвей переваривает мою…
…сказку, конечно. Для него это сказка.
Но я солгал ему только в одном: поменял местами себя и Никиту Каменского. Всё было ровно наоборот. Это я, Никрас Борх, очнулся в тот июльский день с памятью Никиты Каменского и в его теле.
– Хорошо, – говорит наконец Матвей. – И что ты намерен со всем этим делать, Ник?
Пожимаю плечами.
– Вообще-то, я уже делаю. Других вариантов у меня нет, согласись. Можно считать, что во мне теперь два человека. И я не могу игнорировать второго. Ему слишком многое пришлось пережить. Теперь его враги – это и мои враги. Я не могу иначе. Да и не хочу.
– Сочувствую, – мрачно кивает Матвей. – Значит, техники материализации иллюзий не существует?
– Не существует.
– Покажи эту тьму, – требует он.
Демонстрирую удавку. Напитываю тьмой иллюзорных пауков, попутно рассказывая, что именно с их помощью открыл замок камеры в том бункере «Братства свободных», откуда вытащил Матвея. Выпускаю когти и показательно рву ему рукав смокинга.
– Чёрт бы тебя побрал, ваше сиятельство… – беспомощно посылает меня Матвей. – Конечно, полный бред ты мне рассказал. Киношка просто… Но вот это… Убедительно. Ни с чем подобным я никогда не встречался. Как и с богами, впрочем.
Становлюсь перед ним и развожу руками. А потом говорю:
– Это правда я, Матвей… Ну что ты, в самом деле. Ну да, трудно поверить во всё это, я сам иногда думаю, что у меня глюки. Но ты же сам видел Шанкру. Ну…
И выдаю нарочито сентиментальное:
