– Верно! – согласился директор. – Дальше.
Другой звук, на этот раз в одной из верхних октав, нежный и звонкий.
– До, – ответила Бетани.
Она по-прежнему смотрела на Сэмюэла лишенным всякого выражения взглядом.
– И опять угадала! – заметил директор. – А теперь посложнее.
Он нажал сразу три клавиши и извлек из инструмента резкий, диссонансный аккорд – как ребенок, который лупит по клавиатуре ладошкой. Взгляд Бетани затуманился, словно она на миг потеряла сознание, глаза остекленели, но потом снова обрели осмысленное выражение, и она ответила:
– Си бемоль, до, до диез.
– Удивительно! – директор хлопнул в ладоши.
– Я пойду? – спросил Бишоп.
– Что? – удивился его отец. – Что ты сказал?
– Я пойду? – повторил Бишоп.
– Если попросишь как следует.
Тут наконец Бишоп поднял голову и поймал взгляд отца. Несколько неловких секунд они смотрели друг другу в глаза.
– Можно я пойду к себе? – наконец произнес Бишоп.
– Да, пожалуйста.
Мальчики ушли в игровую. Бишоп явно не горел желанием общаться: он воткнул в приставку «Миссайл Комманд» и с каменным лицом принялся молча запускать в воздух ракеты. Потом ему это надоело, он сказал: «Да ну на фиг, давай лучше кино смотреть», и включил фильм, который они уже видели несколько раз: там кучка подростков защищала свой город от внезапного нападения русских. Через двадцать минут после начала фильма открылась дверь и в комнату проскользнула Бетани.
– Он ушел, – сообщила она.
– Вот и хорошо.
У Сэмюэла при виде Бетани каждый раз екало сердце. И даже сейчас, хотя он успел пожалеть, что приехал: Бишоп явно хотел побыть один, так что Сэмюэл не знал, что и делать, и думал даже позвонить отцу и вернуться домой, – даже сейчас Сэмюэл оживился, когда Бетани вошла в комнату. Словно с ее приходом все прочее становилось неважным. Сэмюэл еле сдерживался, чтобы не прикоснуться к ней, не взъерошить ее волосы, не ударить по руке, не щелкнуть по уху или не выкинуть еще какую-нибудь глупость из тех, которыми донимают девчонок влюбленные в них мальчишки, – глупость, которую творят с одной-единственной целью: дотронуться до девочки единственным известным им варварским способом. Но Сэмюэл прекрасно понимал, что так ничего путного не добьешься, поэтому молча и напряженно сидел на своем обычном месте, в кресле-мешке, надеясь, что Бетани расположится рядом с ним.
– Гад он все-таки, – сказал Бишоп. – Проклятый жирный гад.
– Да, – согласилась Бетани.
– Зачем они вообще его пускают в дом?
– Потому что он директор школы. И еще потому, что он болен.
– Смешно.
– Не болел бы – не гулял бы.
– Смешно, я же говорю.
– Ты меня не слушаешь, – сказала Бетани. – Если бы он не болел, ты бы его не видел.
Бишоп нахмурился и сел.
– Что ты хочешь этим сказать?
Бетани сложила руки за спиной и прикусила щеку изнутри, как делала всегда, когда о чем-то сосредоточенно раздумывала. Волосы ее были собраны в хвост. Зеленые глаза сверкали. На Бетани был желтый сарафан, который к подолу постепенно становился белым.
– Я всего лишь констатирую факт, – ответила Бетани. – Если бы директор не болел, он не ходил бы гулять, и тогда тебе не пришлось бы его видеть.
– Что-то мне не нравится, куда ты клонишь.
– Ребят, вы о чем? – спросил Сэмюэл.
– Ни о чем, – в унисон ответили близнецы.
В гнетущем молчании они втроем досмотрели кино: американским подросткам удалось отбить нападение русских, но привычной радости от победного конца друзья не ощутили, поскольку в воздухе висело напряжение, как будто назревала ссора – Сэмюэлу даже показалось, будто он дома ужинает с родителями, которые опять что-то не поделили. Когда фильм закончился, детям велели готовиться ко сну, они умылись, почистили зубы, надели пижамы, и Сэмюэла отвели в гостевую спальню. Перед тем как детям сказали выключить свет, Бетани тихонько постучала к Сэмюэлу, заглянула в комнату и проговорила:
– Спокойной ночи.
– Спокойной ночи, – ответил он.
Бетани замялась на пороге и посмотрела на него, словно хотела что-то сказать.
– А что вы такое делали? – спросил Сэмюэл. – Ну, тогда. У рояля.
– Ах, это, – откликнулась она. – Дешевые трюки.
– Ты что-то показывала?
– Типа того. Я слышу разные звуки. Людям кажется, что это необычно. Родители любят мной хвастаться.
– А что ты слышишь?
– Разные ноты, тона, вибрации.
– От рояля?
– Отовсюду. Рояль услышать проще всего, потому что у каждого звука есть название. А так я слышу что угодно.
– Как это – что угодно?
– На самом деле каждый звук состоит из нескольких звуков, – пояснила Бетани. – Из трезвучий и гармоник. Тонов и обертонов.
– Это как?
– Стук в стену. Дребезжание стеклянной бутылки. Пение птиц. Шорох шин по асфальту. Телефонный звонок. Гудение посудомойки. Во всем есть музыка.
– И ты во всем этом слышишь музыку?
– Наш телефон звонит пронзительно, – ответила Бетани. – Каждый раз слух режет.
Сэмюэл постучал по стене и прислушался.
– Я слышу только стук.
– Это гораздо больше, чем стук. Послушай. Постарайся различить звуки. – Она резко постучала по дверному косяку. – Так звучит дерево, но у древесины плотность неоднородная, поэтому она издает несколько близких друг к другу тонов. – Бетани снова постучала. – Еще тут звуки клея, стены и гул ветра в стене.
– Неужели ты все это слышишь?
– Ну оно же есть. Все вместе воспринимается как стук. Такой темно-коричневый шум. Если смешать все краски в коробке, получится этот звук.
– А я ничего такого не слышу.
– Мир вообще труднее расслышать. В рояле каждая нота на своем месте. В доме – нет.
– Ничего себе.
– Приятного в этом мало.
– Почему?
– Ну вот хотя бы птицы. Есть такая птичка, танагра, она еще так поет: «Чик-чирик-чирик-чирик». Знаешь? Перелетная птица.
– Знаю.
– А я вместо «чирик-чирик» слышу терцию и доминанту в ля бемоль мажоре.
– Я не знаю, что это значит.
– Ну то есть нота до плавно переходит в ми бемоль, точь-в-точь как в одном из соло Шуберта, в симфонии Берлиоза и концерте Моцарта. Птица поет, а я все это вспоминаю.
– Вот бы и мне так.
– Не надо. Это ужасно. Такая каша в голове получается.
– Зато ты думаешь о музыке, а я только о том, как бы чего не случилось.
Бетани улыбнулась.
– Я всего лишь хочу нормально спать по утрам, – пояснила она. – Но у меня за окном заливается эта танагра. Жаль, что нельзя ее выключить. Или мою голову. Одно из двух.
– А я тебе подарок купил, – вспомнил Сэмюэл.
– Какой еще подарок?
– Из торгового центра.
– Какого еще торгового центра? – удивилась Бетани, но потом вспомнила, и лицо ее прояснилось. – Ах да, из торгового центра! Точно!
Сэмюэл порылся в рюкзаке и достал кассету – блестящую, по-прежнему в целлофановой обертке. Сейчас она вдруг показалась ему крошечной, размером и весом не больше колоды карт. Маловато для значимого подарка, с сожалением подумал Сэмюэл, расстроился и резко сунул Бетани кассету, испугавшись, что если помедлит, то уже не решится отдать.
– Вот, держи, – сказал он.
– А что это?
– Это тебе.
Бетани взяла кассету.
– В торговом центре купил.
Сэмюэл мечтал, как Бетани, получив подарок, радостно улыбнется и бросится ему на шею: ну надо же, воскликнет она, и как ты догадался? Это же идеальный подарок! Бетани осознает, что Сэмюэл чувствует ее, как никто другой, понимает все, что творится у нее в голове, да и сам он – интересная творческая личность с богатым внутренним миром. Однако, судя по лицу Бетани, ничего такого она не подумала. Она прищурилась и наморщила лоб, как будто пыталась разобрать чей-то досадно сильный акцент.
– А ты знаешь, что это? – уточнила она.
– Экспериментальная вещь, – повторил Сэмюэл слова продавца. – Не каждый поймет.
– Вот уж не ожидала, что ее запишут, – заметила Бетани.
– Их там целых десять! – добавил Сэмюэл. – Одна и та же пьеса записана десять раз.
Бетани рассмеялась, и Сэмюэл догадался, что выставил себя дураком, хотя и не понимал почему. Он чего-то явно не знал.
– Чего смеешься? – обиделся он.
– Да это же шутка, – ответила Бетани.
– Какая еще шутка?
– Во всей этой пьесе нет ни звука, – пояснила она. – Ну то есть… полная тишина.
Сэмюэл озадаченно уставился на Бетани.
– Там нет ни одной ноты, – продолжала Бетани. – Пьесу исполнили всего раз. Пианист просто сидел за инструментом, но ничего не играл.
– Как так?
– Ну вот так. Сидел и считал такты. Потом встал и ушел со сцены. Вот и вся пьеса. Не думала, что ее запишут.
– Десять раз.
– В общем, это такой розыгрыш, что ли. Очень известная вещь.
– Значит, вся кассета пустая? – уточнил Сэмюэл.
– Скорее всего. Это же шутка.
