– Вот блин.
– Да ладно, чего ты, классно же, – Бетани прижала кассету к груди. – Спасибо. Это ты здорово придумал.
«Здорово придумал». Сэмюэл долго вспоминал слова Бетани после того, как она ушла, он выключил свет, накрылся с головой одеялом, свернулся в клубок и расплакался. Как быстро жестокая действительность разбила его мечты! Он с горечью думал о том, как надеялся на этот вечер и как оно все обернулось. Бишоп ему не обрадовался. Бетани на него и вовсе плевать хотела. С подарком он прогадал. Что ж, сокрушительное разочарование – лишь плата за надежду, подумал Сэмюэл.
Должно быть, он так и уснул, свернувшись калачиком под одеялом, потому что через несколько часов, горячий и потный, проснулся оттого, что Бишоп тряс его за плечо.
– Вставай. Пошли.
Сэмюэл, пошатываясь, последовал за ним. Бишоп велел обуться и вылезти из окна кинозала на первом этаже. Сэмюэл выполнил все это в полусонном ступоре.
– За мной, – скомандовал Бишоп, когда они выбрались из дома.
В полной темноте и тишине они шагали вверх по Виа Венето. Было часа два, может, три – Сэмюэл не знал. Глухой ночью всегда царит небывалое спокойствие: ни звука, ни ветерка, и кажется, будто погоды вообще не существует. Лишь изредка щелкали дождевалки на газонах да глухо бурлила горячая ванна во дворе директора школы. Механические, автоматические звуки. Бишоп шагал уверенно, даже дерзко, не так, как обычно, когда они играли в войнушку и он прятался за деревьями или шмыгал в кусты. Сейчас он шел, не скрываясь, прямо посередине дороги.
– На, держи, – он протянул Сэмюэлу синие резиновые перчатки, в каких обычно копаются в земле. Они оказались велики: наверно, Бишоп взял их у мамы. Перчатки доходили Сэмюэлу до локтей и были сантиметра на два длиннее пальцев.
– Сюда, – Бишоп повел их на лужайку у дома директора школы, где за пышным плотным газоном начинался лес.
Там стоял металлический столбик, примерно с них высотой, на котором лежал гладкий кусок белой соли с коричневыми пятнами. Сверху соль держал медный круг. Бишоп взялся за него и попытался открутить.
– Помоги, – попросил он Сэмюэла.
Они вдвоем налегли на круг, и тот подался. Сэмюэл задыхался от натуги; от столба пахло диким зверем, и к этому запаху примешивался противный серный душок, как от тухлых яиц. Так пахла соль. Вблизи Сэмюэл разглядел табличку, прикрепленную к середине столба: «Осторожно, яд. Не трогать».
– Это от него олени дохнут? – спросил он.
– Берись с той стороны.
Они сняли со столба кусок соли, оказавшийся на удивление тяжелым и плотным, и потащили к дому директора.
– Не нравится мне все это, – признался Сэмюэл.
– Мы почти пришли.
Они шагали медленно, поддерживая с двух сторон серую глыбу, обогнули бассейн и поднялись на две ступеньки к горячей ванне. Вода медленно бурлила, над ней поднимался пар, а на дне ванны светился синий огонек.
– Бросай, – Бишоп кивнул на ванну.
– Не хочу.
– На счет три, – велел Бишоп, и они, два раза качнув кусок соли туда-сюда, на третий бросили ее в ванну.
Глыба с плеском рухнула в воду и глухо шлепнулась на дно.
– Вот и отлично, – сказал Бишоп. Они смотрели на лежавшую на дне ванны глыбу; мерцавшая вода искажала ее вид. – К утру растворится, – продолжал он. – И никто ничего не узнает.
– Я домой хочу, – подал голос Сэмюэл.
– Пошли, – Бишоп взял друга за руку, и они направились прочь.
Когда они дошли до дома, Бишоп открыл окно кинозала и замер.
– Хочешь, скажу, что случилось в кабинете директора? – спросил он. – Почему меня не выпороли?
Сэмюэл едва сдерживал слезы и вытирал сопли рукавом пижамы.
– А все очень просто, – продолжал Бишоп. – Ты пойми главное: каждый чего-то боится. Узнаешь, чего человек боится больше всего, и делай с ним что угодно.
– И что же ты сделал?
– Он взял палку. Велел мне наклониться над столом. Ну и я снял штаны.
– Что?
– Расстегнул ремень, спустил штаны и трусы. Повернулся к нему голой жопой и спрашиваю: «Вы этого хотите?»
Сэмюэл уставился на Бишопа.
– Зачем ты это сделал?
– Я спросил его, нравится ли ему моя жопа и не хочет ли он ее потрогать.
– Все равно не понимаю, зачем ты это сделал.
– Смотрю, а он аж сам не свой.
– Ого.
– Смотрел-смотрел на меня, потом велел одеться и отвел в класс. Вот и все. Проще простого!
– И как тебе только это в голову пришло?
– Ладно, – ушел от ответа Бишоп. – Спасибо, что помог.
Он залез в окно, Сэмюэл за ним. Прокрался по темному дому в гостевую спальню, лег в постель, потом встал, пошел в ванную и вымыл руки – три, четыре, пять раз. И непонятно было, то ли яд жжет пальцы, то ли это ему только кажется.
9
В почтовый ящик бросили приглашение в кремовом квадратном конверте из плотной бумаги.
– Что это? – спросила Фэй. – Тебя зовут на день рождения?
Сэмюэл перевел взгляд с конверта на мать.
– На вечеринку с пиццей? – не унималась та. – На роллердром?
– Ну хватит.
– От кого оно?
– Не знаю.
– Ну так открой.
В конверте лежала дорогая открытка. Она блестела, словно в бумаге были капельки серебра. Буквы казались позолоченными. Изящным курсивом с завитушками были выведены слова:
Приглашаем вас на вечер в церковь Академии Святого сердца
Бетани Фолл исполнит Первый скрипичный концерт Бруха
Сэмюэла еще никуда не приглашали так торжественно. Приглашения на дни рождения одноклассников были самыми заурядными: сляпанные кое-как дешевые тонкие открытки с животными или воздушными шариками. Это же приглашение было весомым даже на ощупь. Сэмюэл протянул его матери.
– Пойдем? – спросил он.
Мама прочитала открытку и нахмурилась.
– А кто такая Бетани?
– Моя подруга.
– Из школы?
– Типа того.
– Значит, близкая подруга, раз тебя пригласили на концерт?
– Пойдем? Ну пожалуйста!
– Разве тебе нравится классика?
– Да.
– И с каких это пор?
– Не знаю.
– Это не ответ.
– Ну мам.
– Скрипичный концерт Бруха? Ты хотя бы знаешь, что это такое?
– Мааам!
– Да я просто говорю. Ты уверен, что тебе это понравится?
– Пьеса очень сложная, она ее несколько месяцев репетировала.
– А ты откуда знаешь?
Сэмюэл с досады зарычал: до того ему не хотелось обсуждать Бетани.
– Ну ладно, – улыбнулась мама. – Пойдем.
Вечером в день концерта она велела ему одеться получше.
– Представь, что сегодня Пасха, – добавила она.
Сэмюэл надел самые нарядные вещи, которые нашел в шкафу: жесткую колючую белую рубашку, черный галстук-бабочку, тугой, как удавка, черные брюки, которые, когда Сэмюэл шевелился, потрескивали от статического электричества, и блестящие туфли, такие тесные, что пришлось воспользоваться рожком для обуви, и такие жесткие, что сразу же натерли ему пятки. И зачем только взрослые по самым торжественным случаям надевают самую неудобную одежду, подумал Сэмюэл.
Когда они приехали в церковь Академии Святого сердца, там уже было полно народу: в сводчатый дверной проем текла вереница мужчин в костюмах и женщин в платьях с цветочными узорами, и даже с парковки было слышно, как разыгрываются музыканты. Церковь копировала знаменитые европейские кафедральные соборы – правда, была меньше раза в три.
Вдоль центрального прохода тянулись ряды тяжелых скамей со спинками, украшенных затейливой резьбой; полированное дерево влажно блестело. За скамьями высились каменные колонны, к которым метрах в пяти над головами публики были прикреплены горящие факелы. Родители учеников болтали между собой, мужчины мимолетно и невинно целовали женщин в щеку. Присмотревшись, Сэмюэл понял, что на самом деле мужчины вовсе не целовали женщин, а только делали вид: чмокали воздух где-то возле шеи собеседницы. Наверно, женщинам обидно, подумал Сэмюэл: ждешь, что тебя поцелуют, а целуют воздух.
Сэмюэл с мамой заняли места и открыли программку. Бетани должна была появиться только во втором отделении. В первом предполагались короткие камерные пьесы и сольные номера. Выступление Бетани явно должно было стать гвоздем программы. Коронным номером. Сэмюэл нервно притопывал ногами по мягкому ковру.
Свет погас, музыканты закончили разыгрываться, зрители заняли места, и после долгой паузы уверенно вступили деревянные духовые, а за ними и прочие инструменты подхватили ту же самую ноту и тянули ее. У матери Сэмюэла вдруг перехватило дыхание: она ахнула и схватилась за сердце.
– Совсем как я когда-то, – прошептала она.
– Что?
– Я тоже играла на гобое, вступала первой, а остальные подхватывали.
– Ты играла в оркестре? Когда?
– Тс-с.
Вот вам, пожалуйста, еще один секрет. Мамино прошлое было для Сэмюэла окутано густым туманом: все, что происходило в ее жизни до его рождения, казалось загадкой. На все вопросы мама лишь пожимала плечами либо отделывалась общими фразами: «Ты еще маленький» или «Тебе не понять». Или: «Подрастешь – расскажу» (эта последняя больше всех бесила Сэмюэла). Но все тайное рано или поздно становится явным. Значит, его мама когда-то была музыкантом. Сэмюэл добавил этот факт в общий список фактов о маме, который вел в уме. Значит, мама музыкант. А кто еще? Чего еще он о ней не знает? У нее же миллион секретов. Сэмюэл всегда чувствовал, что мама чего-то недоговаривает, что за ее невниманием кроется что-то важное. Ему часто казалось, что она как будто где-то не здесь: слушает краем уха, а мыслями далеко.
Самый главный мамин секрет раскрылся гораздо раньше: Сэмюэл тогда был еще мал и забрасывал родителей дурацкими вопросами. («А вы когда-нибудь забирались в вулкан? А ангела видели?») А может, потому что по наивности еще верил в сказки. («А люди могут дышать под водой? А все олени летают?») Или же ему просто хотелось, чтобы на него обратили внимание и похвалили. («А ты меня очень любишь? Правда я самый лучший ребенок на свете?») Или же уточнял свое место в мире. («Ты всегда будешь моей мамой? А ты была замужем до того, как вы с папой поженились?») И вот когда он задал этот последний вопрос, мама выпрямилась, бросила на него серьезный взгляд с высоты своего роста и пробормотала: «Ну вообще-то…»
Но так и не договорила. Сэмюэл ждал, но мама замолчала, задумалась о чем-то, и лицо ее приобрело холодное и отстраненное выражение.
– Так что вообще-то? – спросил Сэмюэл.
– Ничего, – ответила мама. – Просто.
– Так ты уже была замужем?
