И, кажется, ему совершенно всё равно.
Это было одновременно унизительно и… странно бесило.
Может, он и прав.
Может, и не надо оправдываться.
Хотя нет.
Всё равно унизительно.
«Нежная техника».
Ох, Захар Морозов, лучше бы ты назвал меня идиоткой.
Это было бы честнее.
Я бы могла повозмущаться, позлиться и чувствовала бы себя так, что защитила себя, а так…
– Юля, ты – дура, – сказала я вслух.
Глава 6
* * *
– ЗАХАР —
Прихожая всё ещё пахла холодом, пылью и её духами, что-то сладкое и неуместное здесь.
Нужно было выгрузить машину и заглушить её.
И поскорее.
С каждым шагом тело, разогретое движением, напоминало, как долго оно было на грани.
Теперь, в относительном тепле, усталость наваливалась тяжёлым, свинцовым плащом.
Я вышел обратно в ночь.
Мороз уже не кусал так яростно, он просто напоминал о себе глухой, пронизывающей дрожью в костях, которую я подавлял силой воли.
Как и всё остальное.
Юля пыталась вызваться помочь, но её попытка была такой же слабой и нелепой, как и всё её поведение.
Я отмахнулся.
Меньше слов. Меньше суеты.
Осталось забрать документы из бардачка и эти её праздничные ветки.
Я открыл дверцу, наклонился.
Бардачок щёлкнул, открылся.
В свете фонарика, первое, что я увидел, были не документы.
Это была коробка с нарочито гладким дизайном и розовой надписью, которая не оставляла сомнений в содержимом.
На секунду время сплющилось.
Всё внутри резко и гулко затихло.
Я замер.
Первой волной было чистое, физическое смущение.
Жар ударил в основание шеи и пополз вверх к ушам.
Мне даже показалось, что температура поднялась на десять градусов, и я ощутил себя нарушителем, бесцеремонно вломившимся в запертую зону её интимности.
Это была вещь конкретная, качественная, говорящая о внимательном и серьёзном отношении к собственному телу.
И этот факт обезоруживал сильнее любой пошлости.
За смущением, через долю секунды, пришло острое, режущее удивление.
Мой мозг, привыкший к сухим фактам, алгоритмам и выживанию, увидел не «развратницу», а целостную взрослую женщину, которая знает, чего хочет, и не ждёт милостей от случая или мужчины.
И во мне вспыхнуло не презрение, а странное, почтительное уважение, смешанное с лёгким уколом неловкости за свой возможный провал.
Почему-то мне пришла мысль, что я и она…
«Интересно, а я бы дотянул до её стандартов?» – мелькнуло где-то на задворках сознания.
Тряхнул головой, прогоняя глупую мысль.
В этот момент я принял единственно верное решение: не комментировать, не шутить, не делать вид, что не видел.
Видел, оценил масштаб.
«Совершенная мощь. Размер для незабываемого удовольствия», – гласила идиотская фраза на боку коробки.
Но тут же пришло глухое раздражение.
Забралась в лес одна, не имея ни малейшего понятия о выживании.
Подобрала первого попавшегося мужика с дороги, потому что «нельзя же его оставить на морозе».
Не знает, как затопить печь, как проверить электрику, где у неё дрова.
В лесу, полном ресурсов, она бы умерла в первую же ночь от собственной беспомощности.
Все современные люди такие.
Я с лёгким раздражением, который клокотал где-то глубоко внутри, осторожно вынул коробку.
Под ней лежали документы.
Что ж, это её личное дело.
Как и моё – ненавидеть людей после сегодняшнего дня.
А физиология вещь банальная.
Мне в голову никогда не приходило решать вопрос вот так, механически.
Для мужчины это была какая-то жалкая, унылая капитуляция.
Но кому, какое дело?
Забрал документы, коробку, (осторожно, как взрывное устройство).
Потом достал из багажника связку пихтовых веток.
Они пахли лесом, жизнью, тем, что было реальным, а не этой пластиковой пародией на близость.
Заглушил машину, закрыл.
Тишина окончательно обрушилась на уши, и в ней зазвучал гул усталости.
Войдя в дом и на кухню, я сразу увидел её.
Юля стояла посреди кухни, пылая таким румянцем, что могла бы заменить гирлянду.
Её глаза метались, словно искали срочное убежище.
Она была смущена до состояния «растаять и стечь в канализацию».
Я не стал ничего комментировать.
Какая разница?
Это её выбор, её маленькие секреты.
У меня своих полно, и они куда тяжелее.
Ветки положил на стол.
Вручил документы и коробку.
И, глядя прямо в её испуганные, виноватые глаза, сказал:
– Столь нежную технику лучше не держать на морозе. Испортится.
Пусть это будет последним, что я скажу на эту тему.
Мне было всё равно. По-настоящему всё равно.
Она начала что-то лепетать, оправдываться.
«Я одинокая… я думала…».
Боже, какая мука.
Я прервал её.
– Юля, вы взрослая женщина. Вам не нужно передо мной или перед кем-то ещё оправдываться. Совсем.
Это была не снисходительность.
Это была правда.
Меня не волновали её игрушки.
Меня волновала лишь нарастающая, тягучая усталость.
Я хотел горячего чая.
Хотел смыть с себя не только дорожную грязь, но и липкую плёнку сегодняшнего предательства.
Хотел, чтобы этот день закончился.
Чтобы темнота за окном поглотила всё: и её смущение, и мою злость, и память о голосах тех, кого я считал своими друзьями.
Завтра будет другой день.
Завтра я подумаю, как жить дальше.
А сегодня нужно просто выжить.
И ещё нужен чай.
Всё остальное – несущественный шум.
* * *
– ЮЛИЯ —
