– Может, включим свет и отопление?
Захар молча посмотрел на огонь в камине, как будто советуясь с ним.
Он не бросился к щитку. Нет.
Он начал с обхода.
Прошёлся по гостиной, посветил фонариком на потолочную люстру, проверил, на месте ли лампочки.
Легко дотянулся до люстры.
Потом заглянул в коридор, в другие комнаты.
Он проверял каждую точку, как сапёр перед разминированием.
Я бы, конечно, так не стала делать.
Я бы щёлкнула рубильник и помолилась бы, чтобы ничего не взорвалось и не сломалось.
Возможно, его перестраховка была не такой уж и параноидальной.
Убедившись, что все лампочки закручены плотно и нигде не торчат оголённые провода (откуда бы они тут взялись?), Захар наконец пошёл к щитку.
Раздался щелчок и мир залил тёплый, электрический свет.
– Ура! Да будет свет! – обрадовалась я, пытаясь вскочить с корточек.
Мои суставы отозвались протестующим хрустом и лёгким кряхтением.
О нет. Неужели старость?
Мне же всего… ну, ладно, не суть.
Слишком рано для старости и хруста в костях!
– Сейчас включу нагревательный кабель, – продолжил свой доклад Захар, не обращая внимания на мои старческие стоны. – Он отогреет трубу насоса. Скважина на глубине не замерзает.
И он снова растворился в недрах котельной, оставив меня наедине с внезапно ожившим прошлым.
Я оглядела гостиную при свете.
Вот отцовское кресло с вытертой на подлокотнике кожей.
Мамин торшер с бахромой.
Диван, чуть продавленный там, где отец любил читать газеты.
Книжные полки до потолка, пахнущие бумагой и временем.
Фотоальбомы в бархатных и кожаных переплётах.
Старый, ещё кинескопный телевизор, похожий на серый булыжник.
Грусть и ностальгия накатили сладкой, горьковатой волной.
Но тут из глубины дома донёсся странный звук: сначала шипение, потом обнадёживающее бульканье.
Вода!
Захар вернулся с тем же каменным выражением лица, но я уже умела читать в нём едва уловимые оттенки.
Сейчас было выражение «задание выполнено».
– Всё отлично работает. Труба быстро отогреется, – констатировал он. – Я пока принесу вещи из машины и заглушу её.
– Ой, я с вами… – автоматически предложила я, делая шаг к выходу.
– Я сам всё принесу, – его тон не оставлял места для дискуссий. – Скажите, что захватить. Документы из бардачка взять?
Бардачок.
Мозг, только что плававший в воспоминаниях, резко и с ужасом вернулся в настоящее.
В бардачке помимо документов и полудохлой пачки жевательной резинки лежал… он.
Новенький, эргономичный, купленный в порыве «нужно же как-то справляться со стрессом и отсутствием мужчины».
И размер у него был… убедительный.
Очень убедительный.
Кровь ударила мне в лицо так, что уши загорелись.
В бардачке лежала коробка с вибратором.
Вот же… чёрт.
– Ой, не-е-ет, я сама-а-а… – протянула я густым, странным голосом, пытаясь изобразить деловую озабоченность. – Там… э-э-э… личные вещи… Очень.
– Юля, не глупите, – отрезал он, глядя на меня так, будто я предлагала пойти за вещами по пояс в снегу. – Я всё принесу. Лучше включайте холодильник, плиту. Вода скоро будет, выпьем горячего чаю.
Я гулко сглотнула, понимая, что проиграла.
Сопротивляться его железной логике было бесполезно.
Я кивнула, как загипнотизированная.
И тут в моей голове возникла картина.
Яркая, как кинокадр.
Захар Морозов, с лицом разгневанного божества, несёт через снег мой розовый, вибрирующий от восторга… нет, не буду даже думать это слово… предмет.
Мне вдруг дико захотелось увидеть выражение его лица в этот момент.
Смешно и ужасно стыдно одновременно.
Он ушёл, а я, как лунатик, поплелась на кухню выполнять его приказы.
Включила холодильник.
Он загудел с обидой, будто его разбудили среди ночи.
Включила плиту, чтобы проверить её.
Щёлк-щёлк.
Древние конфорки работали.
Отключила пока.
Мои руки действовали автоматически, а мысли бешено крутились вокруг бардачка.
«Может, я его всё-таки вытащила и дома оставила? Может, он не заметит? Может, заметит и решит, что это… массажёр для шеи?»
Я стояла на кухне, прислушиваясь к звуку снаружи.
Вот хруст снега под тяжёлыми сапогами.
Тишина.
Он у машины.
И я представила его крупную, сильную руку, открывающую бардачок.
И его ледяные глаза, рассматривающие мой скромный, но технологичный способ борьбы с одиночеством.
Господи, лучше бы я застряла в той пробке навеки.
* * *
Захар вернулся через пару минут, с первыми вещами.
Его сумка, как будто она была его единственным вкладом в наше общее дело.
Моя маленькая сумочка и спортивная сумка из багажника.
Пока всё.
Сердце у меня ёкнуло.
Он только начал.
– Может, я всё-таки с вами схожу? – попыталась я в последний раз, выдавливая из себя хозяйственную озабоченность. – Там же пакеты с продуктами тяжёлые… И ветки эти пихтовые, громоздкие…
– Я сам, – бросил он, не глядя на меня.
Оставил сумки в прихожей и снова растворился за дверью, в темноте и снегу.
Я прикрыла глаза.
В голове чётко возник образ: Захар открывает бардачок, свет фонарика выхватывает из темноты невинную коробку с приторным розовым логотипом.
И его ледяные глаза, широко раскрывающиеся от понимания.
Нет, нет, они не раскроются.
Он просто поднимет одну бровь и пометит меня в своём мозгу как «одинокую озабоченную идиотку».
«Ну и пусть думает, что хочет! – пыталась я себя утешить, расхаживая по кухне. – Я вообще-то его от гибели спасла! Да-да! Он должен быть мне благодарен, а не осуждать за… за средства личной гигиены! В смысле, за средство личного… релакса!»
Я накрутила себя так, что уже почти поверила, что вибратор – это такой же необходимый предмет выживания в дикой природе, как топор или спички.
И вот… Захар снова вернулся.
С характерным шуршанием.
В руках у него были пакеты с продуктами.
Только пакеты.
Сердце упало в желудок.
Чёрт! Он что, делал это нарочно?
Растягивал удовольствие, как палач?
Принёс сначала самое невинное, чтобы продлить мои мучения!
Я ринулась к пакетам, выхватывая их у него из рук.
– Я займусь продуктами! – выпалила я неестественно громко и оттащила их на кухню, будто это был краденый груз.
С лихорадочной скоростью я начала выгружать всё на стол: сыр, колбасу, бутылки с водой, шоколад, печенье, новогодние напитки, пэпэшные продукты для салатов и прочее.
Руки дрожали.
Захар молча развернулся и снова ушёл.
