Борис Конофальский "З.А.П.И.С.П.Ю.Ш. Фантасмагория. Часть 3"

А преследователи всё ближе!

– Барин, делать-то что? Нагоняют ведь! – кучер уже не только щёлкает хлыстом над своей Анютой, теперь он уже и её саму «прижигает». – Давай, давай, девочка моя, налегай, я тебе потом толокна задам самого жирного и жеребца сыщу самого красивого. Ты только вывези!

– Держите темп, мой друг, держите темп! – отвечает ему Свиньин, аккуратно берёт первый сюрикен и снова свешивается из коляски.

Ратибор начинал бросать и сюрикены, и кунаи ещё в восемь лет. И тогда у него не очень хорошо получалось, детская рука ещё не имела достаточной силы, да и глазомер подводил. Мальчик тогда и кинуть не мог точно, и пальцы всё время резал об острые кромки. И поэтому жаловался своему сэнсею, и тогда говорил ему его учитель, суровый старик по фамилии Лунёв, который несмотря на возраст, всё ещё был настоящим атлетом:

– Если у тебя нет врождённого таланта Саске Учиха, то найди в себе упорство и целеустремлённость Наруто Узумаки. Брось сюрикен тридцать тысяч раз, и у тебя наконец начнёт получаться.

Учитель Свиньина немного ошибся, у юноши и вправду начало неплохо получаться, но лишь после пятидесяти тысяч бросков.

Глава 4

И вот оно, постепенно приближалось то мгновение, в которое и должна была состояться развязка. Шиноби так и висел над дорогой, упираясь в ступеньку коляски ногой и держась за поручень одной рукой, юноша уже видел лица, глаза преследователей. Прилизанный и ещё один неприятный тип из трактирных «крестьян», носивший вовсе не крестьянские усики, прямо нависали над своим кучером, причём «официант» снова сжимал в руке кунай, теперь он ждал нужного расстояния для броска; ещё двое «крестьян» «свисали» из тарантаса так же, как и шиноби из своего транспорта, а кучер тарантаса беспощадно нахлёстывал своих козлолосей и орал ещё:

– А ну, распались, ленивые, набавляй, набавляй!

И те набавляли, неслись по лужам так, словно то была самая твёрдая земля на свете, только брызги разлетались веерами из-под колёс тарантаса. А шиноби спокойно смотрел на преследователей и ждал приближения погони. Ждал, ждал, ждал… Подсчитывая метры, нужные для точного броска. И так был невозмутим молодой человек, что его кучер, время от времени бросающий на него взгляды через плечо, и сам проникался его хладнокровием.

И вот когда до адски быстрого средства передвижения преследователей оставалось метров двадцать, когда юноша мог уже расслышать, как жадно дышат жеребцы погони, он и поднял руку, и будь в тот день на небе хоть луч солнца, непременно в нём сверкнула бы кромка прекрасного сюрикена.

Свиньин поднял руку, застыл на пять… шесть… семь или даже восемь секунд… Дождался, нашёл нужное для себя мгновение, то самое, в котором в один клубок сплелись и траектории транспортных средств, и кочки с ухабами, и движения животных… Он поставил ногу поудобнее, чуть подался назад…

И… Шуххх…

…с видимым усилием запустил навстречу тарантасу преследователей свой метательный снаряд. И что же… Спасибо сэнсею Лунёву и пятидесяти тысячам тренировочных бросков… Все они были сделаны явно не зря, сделаны именно для того, чтобы в нужный, в очень нужный момент глаз, предплечье и кисть правой руки шиноби выдали тот единственный результат, который был сейчас так нужен ему и его вознице.

Сюрикен, оборачиваясь, прошил болотный воздух, перемешанный с мелкой взвесью из грязи, и ударил левого в упряжке рысака прямо в его мощную грудь.

Козлолось лишь дёрнулся в ответ на это лёгкое действие и шага даже не убавил, а тарантас просто мотнуло из стороны в сторону, но умелый возница тут же привёл всё в норму и снова поддал жара животным при помощи хлыста.

– Налегай, рогатые! – орал он так, что юноша прекрасно его слышал.

Нет, конечно, Ратибор и не рассчитывал, что столь лёгкое оружие могло бы убить столь мощного зверя или даже ранить его серьёзно. Тем не менее сюрикен впился в грудные мышцы животного и не выпадал из них, пока жеребец не сделал полдюжины шагов. Впрочем, шиноби уже сжимал в пальцах и второй сюрикен. А вот второй бросок у него не получился: сюрикен летел точно, но в последний момент возница преследователей чуть потянул вожжи, беря правее, чтобы объехать большую лужу, и козлолось послушно взял вправо, и метательный снаряд лишь скользнул по коже жеребца, ударился о дышло и упал в грязь под копыта животных, под колёса повозки.

И Свиньин возвращается на своё место, на такой уютный диванчик под верхом. И вид у него был такой безмятежный, словно в двадцати метрах от него, за его спиной, не неслись за ними во весь опор огромные жеребцы, таща за собою тарантас, набитый целой кучей убийц. Взглянул на него возница – и только подивился спокойствию столь молодого человека. Но тот лишь улыбнулся ему: всё хорошо, не волнуйтесь. И его совсем не волновало, что второй сюрикен, брошенный им, не достиг своей цели.

В принципе, в принципе… Должно было хватить и одного попадания, второй бросок был контрольным, дублирующим. Так что… Но тут снова о себе напомнил возница:

– Барин, впереди холм! Большой! – почти в панике сообщил он своему пассажиру. – На холме они нас настигнут, не вытянет Анютка моя такого подъёма. Устала она, долго подниматься будет.

– Надеюсь, холм мы тот преодолеем, – с поражающим возницу спокойствием отвечал ему шиноби, поглядев, сколько ещё осталось до того холма. – И думаю… переживём его.

Все дело было в том, что сюрикены перед использованием молодой человек смазал вываренным соком черновника, шипастого и очень токсичного растения. Это был концентрированный отвар, который варился на самом малом огне, так как излишне высокая температура значительно понижала его отравляющие свойства. Вываривался яд медленно, в течение многих суток, и потому был необычайно силён из-за огромной концентрации в нём пептидных нейротоксинов. Яд был так крепок, что даже микроскопических доз его хватало, чтобы вызвать у человека, к которому он попал в кровь, мышечные спазмы почти моментально. Сначала в областях, близких к поражённому месту, а потом и во всём остальном организме, куда только кровь разносила молекулы токсина. А разносила она их вплоть до диафрагмы и сердечной мышцы. И если сердце, хоть и с перебоями, ещё как-то продолжало работать некоторое время, диафрагму несчастного скручивала тяжелейшая судорога. После чего человек начинал синеть и… умирал. От попадания токсина в кровь до полной остановки дыхания проходила одна или в лучшем случае две минуты. Черновик был очень надёжным ядом и действовал он на всех теплокровных без исключения.

Конечно, Ратибор понимал, что поражённый козлолось был в десять раз крупнее человека. И яду нужно было намного больше времени, чтобы дать какой-то результат. Тем не менее юноша не сомневался, что результат будет, так как яд он варил сам и сам же испытывал его. И сейчас шиноби, достав из торбы фляжечку с коньяком, стал смывать с перчаток коричневые пятна, оставленные отваром. Яд был опасен только при попадании в кровь, тем не менее токсин был силён и оставлять его на своей одежде было неблагоразумно. А возница ёрзал и ёрзал у себя на козлах, то и дело оборачиваясь назад; он глядел то на Свиньина, то на преследователей, но ничего пока не говорил, а вот преследователи стали кричать, что-то там происходило, и даже в кожаный верх коляски один за другим прилетели два метальных снаряда. Молодой человек слышал, как они глухо ударялись о верх, и даже чуть отодвинулся подальше… Впрочем, он понимал, что преследователи нервничают. А почему? А потому, что токсин начинал действовать. Впрочем, он не удержался и на всякий случай, чуть опустив сугэгасу, выглядывает из коляски и видит, что тарантас преследователей, ещё минуту назад шедший всего в двадцати метрах за ними, теперь идёт уже в тридцати. А поражённый сюрикеном козлолось выдаёт забавные па передними ногами, не идёт так, как надо, вступая в явный диссонанс со зверем, скачущим рядом. Их этот явно несинхронный шаг, которого так избегают опытные возницы, то и дело затягивал тарантас к обочине дороги влево. И кучеру, чтобы не сорваться и не укатить в болотную жижу на радость кальмарам, приходилось всё время удерживать жеребцов на дороге, на правильной траектории, и посему притормаживать… В общем, на это шиноби и рассчитывал и поэтому, будучи удовлетворённым своей работой, он даже помахал преследователям пропахшей коньяком перчаткой: «Бывайте, ихтиандры хреновы». Конечно, это было мальчишеством, но ведь Ратибор был юн, что тут с него взять. И после он спрятался под верх и откинулся на диванчик повозки. На что из всё более отстающего тарантаса, кто-то – кажется, это был напомаженный – проорал обиженно:

– Ты ещё доиграешься, крыса!

А тут и холм уже – вот он. Сухая земля, где два мощных жеребца непременно настигли бы аккуратную Анютку. Но и кучер его уже успокоился. Он, хоть ещё и оглядывался назад, но теперь уже без ужаса в глазах. И по его поведению Свиньин понимал, что преследователи отстают всё больше и больше. И убийцы «отвалились» вовремя. Потому что, так как и предполагал кучер, его кобылка на подъёме сильно сдала. Плелась, тянула из себя последние силы, чтобы вскарабкаться на возвышенность по скользкой и липкой грязи.

– Уморилася, скорбная… И как не умориться – от таких-то бесов бежать! – соболезнует своей животине кучер. И как въехали они на холм, он, ещё раз поглядев назад, там уже своей Анютке дал передохнуть – остановил коляску. – Надобно отдышаться, барин.

Отдышаться так отдышаться…

Слез кучер и пошёл вокруг коляски, нагибаясь к каждому колесу и разглядывая рессоры. Козлолосиха Анютка трясла головой, тяжело дышала, наслаждаясь недолгим покоем. И Свиньин тоже вылез из-под верха, спрыгнул на землю размять члены, потянуться.

А возница, эдак покачивая головой, и говорит ему не без восхищения:

– А вы барин… того?

Свиньин смотрит на него с непониманием: что того? Вы о чём?

– Говорю, крепкий вы человек, – поясняет ему возница. – Такая прорва всяких подлецов за нами летела, я уже и не знал, какую молитву ещё прочесть, а вы знай себе сидите и в ус не дуете. Копаетесь там что-то в своей торбе… Я уж думал, вы того… от страха… малость головой обмякли… А вы вон, оказывается, как… Сильны вы, конечно, сильны… Не зря гутарят, дескать: холодный, как убийца.

– Есть в каждом ремесле достоинства свои, – замечает ему юноша, но сам тем не менее радуется, что посторонний человек смог оценить его хладнокровие. – В моём умение хранить рассудок в хладе – одно из первых надобных умений.

Он потягивается, всматриваясь в даль, на преследователей, которых через усилившийся дождик было не очень хорошо и видно. Но главное он рассмотрел, тарантас так и не доехал до подъёма на холм, остановился. Люди вышли из него и окружили козлолосей, видно, принимали решение, что теперь им делать. И, встав с ним рядом, возница, почесав бороду снизу, заметил:

– Один у них демон остался-то! Второй последнюю версту совсем шага не держал. Болтало его. Остатний, он, конечно же, злой, но такой знатный тарантас, да ещё с пятёркой таких откормленных мужиков… – он качает головой. – Нет, даже такой жеребец нас теперь не догонит. К тому же он уже и не свежий. Нет, не дастся ему моя Анютка. Не дастся…

И тут с ним шиноби спорить не стал. Вот только в том, что всё закончено, Свиньин был не уверен.

«Скорее всего, они выпрягут неспособное тащить тарантас животное и поедут на одном козлолосе. Медленно, но поедут, дело они своё не бросят. Они знают, куда я направляюсь. А может, решат догонять нас в урезанном составе. Вдвоём, например… Вдвоём? У них нет копий, так что… Мы ещё на них посмотрим».

Но то, что затягивать с передышкой им не следует, юноша осознавал отчётливо. И он, продолжая глядеть через пелену дождя на убийц и их козлолосей, как бы размышляет вслух:

– Мой друг, пора продолжить путь, решимости враг вовсе не утратил, всё взвесив, снова кинется в погоню.

– Едем? Уже? – отзывается кучер. Он как раз разглядывал попорченную кожу верха своего возка. – Анютке бы отдышаться.

– Отдышится, ведь мы с горы поедем; нам с вами лучше здесь не прохлаждаться, и гандикап, что нами честно взят, противники давно покрыть желают.

– Ну, ехать так ехать, – возница лезет на козлы, а юноша забирается в коляску. – Но! Трогай, родимая! – он снова щёлкает кнутом. И чуть отдохнувшая Анютка начинает спуск с холма. А возница оборачивается к пассажиру и начинает с заминкой, как бы немного стесняясь: – Барин, а барин?

– Что, друг дорожный мой, вас так тревожит? – видя его смущение, спрашивает юноша.

– Вы уж не взыщите, барин… Но мне там кожу всю сзади порубали ножичками этими… Что же теперь делать с этим?

– Я всё вам возмещу, мой бережливый друг, – обещает ему шиноби. И вправду, верх стал им укрытием от метальных снарядов преследователей. И теперь он был повреждён в нескольких местах. – Достаточно ли шекеля вам будет?

– Шекеля? – прикидывает кучер. – Ну что ж, шекель так шекель, – и он подсчитывает: – Итого на круг три монеты выходит с вас?

– Пусть так и будет, скрупулёзный друг, – согласился юноша и полез к себе в торбу; он не зря приобрёл ещё в Кобринском еды и чая. – Товарищ, вам поесть не удалось в трактире том, где нас убийцы ждали. Но ничего! Я кое-что припас с собой в дорогу – силы поддержать. Еда без изысков и утончённых вкусов да чай, чтобы согреться и взбодриться. Надеюсь, вы разделите со мной мой скромный стол, не покидая козел.

– Покушать? Покушать оно, конечно, можно, – соглашается возница. Он, кажется, удивлён, ведь нечасто пассажиры его коляски предлагают ему разделить с ним свою снедь.

Но юноша был как раз из таких, и они с удовольствием съедают всё, что было припасено шиноби из съестного. Свиньин оставил себе лишь пару мандаринов да полтермоса чая. В общем, дорога стала казаться им не такой уж тяжёлой, и даже им стали попадаться телеги, что тянулись им навстречу.

А дождь к тому времени сначала пошёл сильнее, а потом и сошёл до самой мелкой мороси, которая, перемешавшись с туманом, выползающим из болот, что тянулись с левой стороны дороги, очень ухудшила видимость, что не нравилось нашим путникам. И кучеру, который всё оглядывался назад, и молодому человеку было не по душе, что они могут обозревать окрестности едва ли на сто метров. А всё остальное укрывала серая пелена, обычная для этих заболоченных равнин.

Глава 5

А тут что-то начало вырисовываться у дороги. Ратибор стал поначалу думать, что это какое-то странное дерево, в тумане было ему не разобрать, но возница, оборачиваясь к нему, и говорит:

– Всё, барин, вот и первые виселицы пошли, значит, господские земли тут и кончаются.

Но юноша видит, что они проезжают мимо ухоженных мидиевых полей. И это удивляет молодого человека.

– Здесь нет крестьян? Но чьи же это земли? Поля разбиты в чёткие квадраты, повсюду вбиты вешки временные, что говорят о зрелости продукта, ограды от бобров и пеликанов поля те прикрывают вдоль кустов.

– Да хрен их тут разберёт, – отвечает ему кучер. – Тут какой только шушеры нет, и хутора из беглых, и фермеры-атаманы, и кибуцы… В общем, тут они все такие, что с ними со всеми ухо, оно, держи востро. Зазеваешься – так прирежут сразу… За одну вашу одёжу могут зарезать.

Да, Свиньин, конечно, слыхал о ничейных землях, но пребывал в подобных впервые. Вокруг его родного Купчино свободной земли и быть не могло. Там возделывался каждый, даже самый малорентабельный кусочек болота. Не мидии – так каштан, не каштан – так тростник, не тростник – так ещё что-то… Всё, всё, что только можно было съесть, гигантский мегаполис поглощал без остатка. Только подавай… А тут… Он ещё больше удивился увиденному. Так удивился, что глаза захотел протереть.

Ведь теперь они проезжали как раз мимо виселицы, и юноша смог разглядеть повешенного. И это был… раввин! Да, несомненно раввин. Белая рубаха, чёрный лапсердак почти до колен, борода на сером мертвецком лице и… прибитая к голове огромным гвоздём шляпа-кнейч. Только вот не было на повешенном ни брюк – вместо них белели несвежие кальсоны, – ни ботинок с носками на больших ступнях.

– Неужто то… раввин? – изумился вслух юноша. И тут было чему изумиться: раввины были во всех населённых землях людьми крайне уважаемыми. Никто бы не стал вот так запросто вешать равнина; нет, убить его, разумеется, можно, но вот так повесить и не снимать как вора…

– Хе-хе-хе… раввин! – засмеялся кучер немного злорадно. И тут же заговорил уже другим тоном и со вздохом: – Если бы! Скорее всего оборотень. Раскусили подлеца, и вот… Тут-то их, этих чертей, полно.

– Ах вот как дело обстоит! – понял Ратибор.

– Ага… И башку, видите…? Ему гвоздём пробили неспроста же, это чтобы не воскрес, подлюка, и не вылез из петли. А то они же такие… Они же тут шастают, раввинами бродячими прикидываются, – объясняет возница. – Лезут в доверие, втираются в общины… А там уже… ну… сами понимаете.

– Теперь мне всё понятно, – говорит шиноби. Он даже оборачивается на висельника, когда коляска уже проехала мимо того. – И что же, много здесь подобных?

– Кого? – уточняет возница. – Бродячих раввинов или оборотней? – и, не дожидаясь ответа собеседника, продолжает. – А и тех, и других навалом. Бродят по болотам и те, и другие… Ищут себе пропитание, кто как умеет.

– Раввины бродят тут? – удивляется Свиньин.

– Конечно, конечно… – уверяет молодого человека возница. – грамоту выучат, талмуд трактовать научатся, умные, значится, здрасте вам, а все хорошие места уже и заняты, вот так-то… Везде уже своих раввинов кучи, до драк доходит, и куда новым образованным податься? – тут он смеётся. – Ну не в кучеры же идти. Вот и идут они людишек окучивать, где только сыщут. А где же искать, как не здесь, в этакой-то дичи?

– А вы, мой уважаемый попутчик, как кажется, здесь вовсе не впервой. Обычаи и местные расклады знакомы вам отнюдь не понаслышке, – замечает молодой человек.

– Хех, барин, – смеётся возница, – а чего же мне не знать местных раскладов, ежели я сам родом из Лядов. Вырос я там. Правда, переехал давненько, но по этим дебрям нет-нет да и прокачусь, что с пассажиром, что родных проведать. Уж, конечно, эти места чуток знаю.

– Так вы из Лядов? Как это прекрасно! – обрадовался Свиньин. – Быть может, вам знакомы будут те фермеры, что проживают в предместьях этих самых Лядов.

– Э-э, барин! Так разве всех их упомнишь, там же вокруг Лядов много всяких ферм. Там ведь болота весьма урожайные… Грязь там жирная, хоть ложкой ешь её, если бы только не ядовитая была. Там всё прекрасно плодится и произрастает. Мидии – во, – для вящей убедительности кучер показывает свой немаленький кулак. – Вот такие. Осьминоги и вообще всё, что хочешь… Вот только спокойствия там нету. Фермы, кибуцы… Всё присутствует, но что характерно, за ними же, за фермерами, не уследишь… Хозяева земель там меняются постоянно, один пошёл мидий собрать, так его бобры заели или, к примеру, кальмар схватил, другой сдуру в религиозном порыве оборотня в дом пустил – и всё, привет… Всё семейство под корень, а землица свободна снова. А третьим тот же самый собрат-фермер пообедал, чтобы освободившийся надел себе прирезать. Вот, значит, как там, у меня на родине, обстоят дела с фермерами… А про кого вы узнать-то хотели?

– Есть фермер в тех местах, зовут его Борашем, он производит тараканий мёд.

– О-о! – сразу воскликнул возница. И в этом самом «о» отчётливо проступало уважение. – Бораш Бумберг. Это человек серьёзный. Матёрый человечище. Давний жилец тамошних мест.

– И что вам про него известно?

– А то, что раньше его ферма была кибуцем – мне ещё мой папашка про то говаривал. А потом там всё меньше и меньше оставалось членов, пока не осталась одна семейка Бумберга. А Бумберг всем рассказывал потом: дескать, людишки не вынесли тяжести сельской жизни да поразбежались, оставив всю ферму ему. А ферма у него знатная. Богатая. А злые языки и говорят, что никто из кибуцников не разбежался бы просто так, авось не дураки, они у Бораша стали бы свои доли просить, а этот дядя не из тех, кто будет раздавать добро. Нет, – кучер качает шапкой. – не из тех. Вот так-то, барин.

– Ну что ж… Тут есть над чем подумать, – задумчиво произносит шиноби. – Один штришок к портрету, и картина вдруг заиграла красками иными.

А кучер ему и сообщает:

– Барин, кибуцы пошли. Вон уже первый.

Юноша выглянул из коляски, чуть склонившись вправо… И вправду, там, среди серой пелены катящего к вечеру дня, он разглядел ограду из кривых жердин у дороги и разнообразные строения за нею. Ворота. А у них каких-то людей.

Начиналась как раз возвышенность, удобная для жилищ, и места пошли посуше, тут же появились ивы и рябины, высаженные строго по линейке, деревья те были обильно усыпаны грибом-трутовиком, столь нужным для печей, с другой же стороны дороги ровными рядами тянулись посадки с болотным каштаном.

Да. Сомневаться в словах кучера про богатство местной природы не приходилось. По величине каштанов нетрудно было заметить, что болотная жижа здесь весьма плодородна. Хоть каштан тут произрастал, судя по всему, горький, но урожаи он давал явно неплохие. А когда коляска подъехала ближе, Свиньин смог разглядеть и людей, что торчали возле ворот кибуца. То были дети обоих полов. Их было немало, почти полтора десятка, возраст их начинался от почти нежных семи лет и доходил до тринадцати, все дети были одеты в серые свободные хламиды, обувь они не носили, может, из экономии, а может, из причин выработки иммунитета и привыкания к окружающим сельским условиям. Все детки были поджары, плохо стрижены и немного бледны… Но у всех до единого были в руках палки и камни. А у одного мальчика, на вид самого приличного и причёсанного, в кулачке был зажат вполне себе немаленький нож. Ко всему этому они не отрывали своих горящих глаз от приближающегося к ним транспорта. А на воротах, прямо над собравшимися детьми, была длинная вывеска «Кибуц имени Трёхсотлетия пришествия Мошиаха». А чуть дальше ворот и вывески, добавляя колорита в местный пейзаж, красовалась… виселица. Правда, в этот раз, в отличие от предыдущей, попавшейся им на пути, эта была вакантна. А вот когда транспортное средство поравнялось с группой ребятишек, самая взрослая из этих детей, девочка с колом в руках, вдруг вытаращила глаза и звонко крикнула, явно обращаясь к кому-то из коляски:

– А ну гони шекель, свинья!

А остальные дети как будто этого только и ждали, и они сразу загалдели возбуждённо:

– Шекель! Шекель давай! Давай шекель за проезд! Бродяги чёртовы!

А звонкая девочка продолжала задавать и тон, и ритм этим требованиям, она снова яростно кричала, хотя уже и вслед уезжающей коляске:

– Дай       шекель, гойская собака, не то скормим тебя кальмарам и бобрам. Чтобы тут не шатался…

И остальные ребятишки тут же подхватывали за нею:

– Скормим, скормим… Дай шекель, собака! Кальмарам, бобрам… Шекель гони! Чтобы не шатался! Свинья! Воробьям-людоедам скормим! Попляшешь ты у нас!

А ещё в верх коляски прилетел камень, ударил мягко.

И кучер тогда на всякий случай щёлкнул кнутом, после чего Анютка нехотя прибавила шага. Возница же обернулся к пассажиру:

– Видали деток, барин?

– Что ж, очень колоритны эти дети! – заметил юноша, ещё раз оборачиваясь назад, чтобы взглянуть на детвору.

– Ага, они тут все такие, главное – им ночью не попадаться, а то ведь они же не шутят, – предупреждал кучер. – Напугают козлолося запросто, камнями или, к примеру, огнём каким в морду ему ткнут. А она же животина дурная, пугливая, понесёт, кинется бежать в темноту и с дороги в топь куда-нибудь и слетит, свалится к хренам. А они уже с ножами и вилами за тобой. Из грязи уже вылезти не дадут, дождутся, пока тебе кальмары ноги не обглодают. А этих тут по болотам тьма. Так что не врут они, не врут, и вправду скормят кальмарам. А пожитки ваши так тут же у дороги на заборе развесят и продавать начнут.

Они едут дальше и спускаются в низину, где и справа, и слева от дороги разбиты мидийные поля; вскоре на возвышенности попадается ещё одна группка зданий за забором из жердей.

– Ещё один кибуц? – интересуется молодой шиноби.

– Ещё один, а может, и чья ферма, поглядим, когда подъедем, – отвечает ему возница с некоторой ленцой; потом он оборачивается назад… И вся безмятежность вдруг в одну секунду испаряется с его лица. Он уже кричит: – Барин! Опять они!