Ольга Куно "Опальный капитан. Спасти Новую Землю"

Глава 2

– Планеты можно делить на группы по самым разным признакам. Одна из наиболее распространённых классификаций, предложенная два столетия назад Георгом Файнсом, базируется на наличии (или отсутствии) на небесном теле жизни вообще и разумной жизни в частности.

Заключённые слушали, время от времени делая пометки в электротетрадях. Каждый использовал предпочтительный для него способ ведения записей. Одни открыли в нижней части экрана сенсорную клавиатуру, другие активировали клавиатуру виртуальную, третьи и вовсе водили по экрану пальцем, предоставляя машине затем «переводить» написанное в электронный текст.

– Категория 1 – это планеты, населённые людьми. Я говорю «планеты», но это также могут быть и спутники. Например, два наших спутника, заселённые в ходе экспансии, – Митос и Истерна. К этой же категории, естественно, относится и Новая Земля.

– И Земля – тоже? – уточнил, поднимая руку, рыжий.

– Безусловно, – подтвердил я. – Категория 2 – планеты, основное население которых составляют гуманоиды, но не люди. К ним, например, относятся Крисена и Рока.

– Рока? Никогда про такую не слышал, – удивился очкастый убийца дяди.

– У них не слишком развиты технологии, – объяснил я. – Кроме того, условия плохо подходят для инопланетного туризма. Корабли других рас приземляются там крайне редко, сами же роцеанцы и вовсе не покидают свою планету. Тем не менее, они считаются гуманоидами, и, соответственно, их планета классифицируется как двойка. Категория 3 – на планете обитают разумные расы, но не гуманоиды. Например, Йелонди. Кому-нибудь из вас доводилось видеть йелонцев?

Пара человек вытянули руки.

– Это было забавно, – заметил один. – Они летели в экскурсионном флайербусе, и каждый сидел в эдаком скафандре, наполненном водой.

– Они не могут дышать кислородом, – подтвердил я. – Вся поверхность их планеты покрыта водой, а сверху – ещё и толстым слоем льда. Мы бы никогда не узнали об их существовании, если бы их цивилизация не была настолько развитой, и они не отправились на собственных космических кораблях в поисках других миров. Так что это они открыли нас, а не мы их. А скафандры они используют ещё и для того, чтобы передвигаться по земной поверхности при помощи специальной системы управления, поскольку ног у них нет, только хвост. Вообще биологически они ближе всего к нашим рыбам, хотя различий тоже хватает. Итак, категория 4, – продолжал я, сочтя отступление достаточно длинным, – планеты, на которых не обитают разумные расы, но есть животные или растения. Категория 5 – жизнь представлена исключительно микроорганизмами. Наконец, категория 6 – это полное отсутствие жизни на планете.

– Всё отлично, – сообщил Раджер, когда с меня в очередной раз снимали хитрый пояс. – Начальство с записью позавчерашней лекции ознакомилось и курс окончательно одобрило. Ты вообще молодец, правда интересно рассказываешь.

– Спасибо. – ОСП наконец сняли, и я смог нормально повернуться к собеседнику. – Это будет единственная группа?

Вначале упоминалось, что классов может оказаться несколько, но это должно было проясниться на более позднем этапе.

– Да вроде бы, – кивнул второй охранник, помогавший мне сегодня с поясом. – У остальных сейчас учебные часы полностью забиты. Здесь ведь на всё свои ограничения. Хотя, может, ближе к весне что-нибудь изменится, какие-то курсы закроют. Ты как, предпочитаешь нагрузку повыше, чтобы быстрее срок отмотать? Ну, в смысле, ПС закончить, – хохотнул он.

– Э… Ну да, – согласился я.

Не признаваться же было, что преподавать в тюрьме мне понравилось, в работу я втянулся уже со второй лекции, и теперь с удовольствием бы расширил спектр своих обязанностей, взявшись вести ещё одну группу.

Раджер глядел на меня, явно пребывая в раздумьях.

– Вообще-то если только на нижний этаж пойти…

– Нет! – Второй тюремщик активно замотал головой. – Вот туда не надо.

– Почему? – Раджер возразил так уверенно, словно сам только что не колебался. – Формально обучение полагается всем, в том числе и тем, кто проходит заключение внизу.

– Формально – не знаю, а только начальство этого не одобрит, – упорствовал второй.

– Да вряд ли, – протянул Раджер. – Начальству до таких мелочей особого дела-то и нет.

– А что там внизу? – не выдержав, вклинился я.

– Одиночки, – лаконично отозвался второй тюремщик, всё ещё неодобрительно взиравший на своего коллегу.

– Одиночные камеры, – расшифровал для меня тот.

– И условия куда как хуже, – нехотя, как бы через силу разомкнув губы, добавил другой охранник. – Не как в гостинице. А как в тюрьме.

– Убийства с отягчающими обстоятельствами? – предположил я, припомнив слова Раджера о рецидивистах и членах террористических организаций.

– Нет, – покачал головой Раджер. – Эти в других тюрьмах сидят, во «вторых».

– А кто же тогда?

Вот теперь у меня не было на сей счёт даже отдалённых догадок.

– Те, кто не сознался в совершённом преступлении.

Мы спускались по лестнице, освещаемой маленькими круглыми лампочками, вмонтированными в стену. Тени от этого приобретали весьма причудливую форму, способствуя несколько зловещей атмосфере.

– Даже после вынесения приговора за заключённым сохраняется право признать себя виновным. Ну, или, соответственно, не признаваться.

Спокойный, рассудительный голос Раджера, напротив, начисто развеивал налёт мистического. Второй тюремщик с нами не пошёл, заявив, что не хочет иметь к этому делу никакого отношения, дабы ему в случае чего потом от начальства не влетело. Видимо, правила безопасности не требовали присутствия в подобной ситуации двоих служащих охраны.

– Формально чистосердечное не требуется, – продолжал объяснять мой спутник. Миновав крошечную лестничную площадку, мы продолжили спуск. Снизу повеяло холодом. – Но когда преступник уходит в несознанку, для правоохранительной системы это не слишком хорошо. Получается, будто остаются шансы на ошибку. А правосудие не любит, когда его в таких ошибках обвиняют. Дело-то, сам понимаешь, нешуточное: тюремный срок за убийство.

– Так их, получается, наказывают заточением в одиночки?

Я поёжился, сам не понимая: от того ли, что здесь стало зябко, или от правды жизни, завесу которой приоткрывал передо мной сейчас Раджер. Последняя, прямо скажем, дурно пахла.

– Ну, формально, – в очередной раз особо выделил интонацией это слово тюремщик, – их никто не наказывает. В целом, обеспечивать преступникам такие условия, как наверху, – указательный палец Раджера вытянулся к потолку, – никто не обязан. К тому же и поведение играет роль при распределении по камерам, и наличие свободных мест. Так что одни оказываются там, а другие здесь, и никаких претензий руководство тюрем в связи с этим не предъявит. Тем более что система такие методы негласно поддерживает. Это ведь не в качестве наказания придумано, – теперь он говорил, слегка понизив голос, – а для того, чтобы признание в конечном итоге спровоцировать. Человек всё равно осуждён, всё равно сидит, так можно ведь с тем же успехом сидеть и в лучших условиях. А у правоохранительных органов статистика повышается.

Рассуждал Раджер спокойно, я бы даже сказал, беспристрастно, и личного отношения к описываемой данности не высказывал, словно был в равной степени готов обосновать как решение заключённого, так и политику правоохранительной системы.

Меж тем мы успели спуститься на нижний этаж и теперь продвигались по странным закоулкам: коридор поворачивал чуть ли не каждые несколько метров. Как вскоре выяснилось, это делалось для того, чтобы одиночные камеры были поистине одиночными: их обитатели никак не пересекались друг с другом, а звукоизоляция не позволяла им даже перекрикиваться. Несмотря на включённую систему вентиляции, пахло здесь не слишком приятно. Температура воздуха, как я уже упоминал, была низковата, хотя кондиционирование наверняка позволяло выставить любой температурный режим.

Камер оказалось не слишком много, и большая часть из них пустовала. По-видимому, заключённые и вправду предпочитали, уж коли получили срок, сознаться в совершённых (или не вполне совершённых) преступлениях, чтобы отбывать его в нормальных условиях.

Вскоре мы дошли до той камеры, к которой вёл меня Раджер. Стена и здесь была абсолютно прозрачной, но сомнений не возникало: прочнее не бывает. Внутри не было никакой мебели, за исключением низкой и жёсткой даже на вид кровати. Из постели – старая, рваная в нескольких местах простыня (их здесь делают из крайне непрочного материала, дабы у заключённых даже мысли не возникло попытаться смастерить из постели удавку) и сальная подушка без наволочки. Слева – унитаз, без сиденья и не прикрытый от посторонних глаз даже какой-нибудь хлипкой перегородкой.

Вспомнились замеченные наверху телевизоры, компьютеризированные классы, чистенькие душевые со свежими полотенцами и обеды из трёх блюд. Кажется, я бы сознался.

Естественно, все эти условия я отмечал всё больше мельком, поскольку взгляд приковывал в первую очередь обитатель камеры. Мужчина сидел на полу, опираясь спиной о край кровати. На вид я дал бы ему лет сорок. Короткие русые волосы, то ли голубые, то ли серые (отсюда не разобрать) глаза, под которыми залегли круги. По лбу несколькими извилистыми полосками пробежали морщины. Одежда такая же, как и у тех, что наверху, только более старая и стирается явно редко. На безымянном пальце левой руки – классическое обручальное кольцо-печатка. Ногти выглядят неопрятно. И все эти штрихи страшно диссонируют с волевым и дисциплинированным лицом. Не знаю, может ли лицо быть дисциплинированным, но почему-то именно так хотелось его охарактеризовать. Сразу же сложилось впечатление, что передо мной военный, или полицейский, или, по меньшей мере, руководитель какого-нибудь крупного проекта, требующего быстрых решений и железной субординации.

– Кто это? – шёпотом спросил я.

– Рейер Макнэлл, бывший капитан патрульного звездолёта, – не понижая голоса, ответил Раджер. – Он нас не услышит, пока мы не разблокируем звукоизолирующее поле.

– И кого он убил? – Я тоже заговорил с нормальной громкостью.

– Свою жену.

Вот тебе и флотская дисциплина. Своеобразное применение полученным в армии навыкам. Впрочем, если две лекции, проведённые в тюрьме, успели чему-то меня научить, так это воздерживаться от поспешных выводов. Так что я относительно спокойно продолжил стоять напротив камеры и даже не сразу отвёл глаза, встретившись взглядом с распрямившим спину заключённым.

– А обручальное кольцо он что, в память о ней носит? – прокашлявшись, полюбопытствовала я.

– Снимать не захотел, – пожал плечами тюремщик. – На такую личную вещь имеет право – после тщательной проверки, разумеется.

Между тем Макнэлл поднялся и приблизился к прозрачной стене. Вид его был не испуганным, но настороженным. Раджер приложил палец к небольшому квадрату сенсора, расположенного слева от камеры на уровне глаз, деактивировав таким образом звуковой барьер между помещениями.

– Макнэлл, есть возможность прослушать курс лекций в рамках образовательной инициативы континентальных тюрем, – без особенно ярких интонаций сообщил он. – Вот преподаватель, студент столичного университета Сэм Логсон. Лично я рекомендую ответить согласием.

Заключённый несомненно удивился, слегка приподнял брови, а затем принялся рассматривать меня особенно внимательно. Так, словно я неожиданно заявился к нему на собеседование, и он пытался понять, есть ли у меня достаточный потенциал, чтобы быть принятым на работу.

– И какова же тема курса? – поинтересовался он, снова обращая взор на Раджера.

– Теоретическая астрономия, – не моргнув глазом, ответил тот.

Макнэлл не рассмеялся в голос, но плечи его недвусмысленно затряслись.

– Какой у вас год обучения? – спросил он у меня. – Впрочем, это неважно. Вы действительно рассчитываете научить меня чему-то новому в этой области?

Я почувствовал себя неожиданно спокойно. Наверное, потому, что уже успел понять: моя основная миссия в данном заведении вовсе не в том, чтобы повышать уровень чьей-либо квалификации.

– Нет, – честно ответил я. – Но я надеялся, что, быть может, вы сможете научить чем-то новому меня?

Молчание. За которым последовал совершенно неожиданный для меня ход.

– Стало быть, вы обучаетесь на кафедре теоретической астрономии. К какой категории по классификации Файнса относится гамма созвездия Акации?

От такого поворота я слегка растерялся; потребовалось несколько секунд, чтобы припомнить материал.

– К категории 4.

– Почему?

Складывалось впечатление, будто я и вправду прохожу интервью или устный экзамен.

– Потому что на планете нет разумной жизни, – ответил я, можно сказать, по учебнику.

– А как же пятнистые мустанги?

Если он пытался таким образом меня завалить, то весьма неудачно.

– Это животные, а не разумная раса, – протянул я, давая понять, что моё утверждение совершенно тривиально.

– А из каких соображений вы делаете такой вывод? – не согласился с тривиальностью моего ответа Макнэлл. – Пятнистые мустанги умны и умеют находить оригинальные решения абсолютно новых задач.

Это заявление немного поколебало мою уверенность, но не настолько, чтобы всерьёз изменить мнение.

– Многие животные умеют находить новые решения, – возразил я. – Интеллект пятнистых мустангов приблизительно соответствует интеллекту человекообразных обезьян. Они умны, безусловно, но этого недостаточно, чтобы причислить их к разумным расам.

– А каким способом вы можете определить уровень их интеллекта? – и не думал прекращать расспросы (или экзамен?) капитан.

Раджер переводил взгляд с него на меня и обратно, несомненно, тоже видя в происходящем нечто нестандартное, но пока не вмешивался.

– В случае с обезьянами использовался главным образом коэффициент энцефализации, основанный на отношении массы тела к массе мозга. – Сколь ни забавно, эта дискуссия меня не раздражала, а, наоборот, становилась интересной. – Как вы наверняка знаете, результат человекообразных обезьян по этому показателю – около двух, в то время как у людей – семь. Согласитесь, что, как бы ни был высок уровень обезьян, эти результаты несопоставимы.

– Вот только к животным, обитающим на большей части других планет, EQ[2 - EQ (сокращённо) – коэффициент энцефализации] оказался неприменим, – напомнил Макнэлл.

– Справедливо. – Я мельком покосился на тюремщика, явно потерявшего нить нашего разговора. – Равно как и к земным животным, если они не являются млекопитающими. К птицам, например. Но ведь была разработана новая мера. Уравнение Батхольда подходит для инопланетных животных, не только для наших. И, понятное дело, не только для млекопитающих. По этому показателю уровень разумных рас составляет от 11 до 17. Результат обезьян – 5, а пятнистых мустангов – приблизительно 6.

– От 11 до 17 – это огромный разброс, – заметил бывший капитан, похоже, не услышавший из моих уст ни одного нового слова.

– Насколько мне известно, взгляды учёных на этот счёт не слишком расходятся, – настаивал я.

– Я не учёный, зато мне неоднократно доводилось видеть на практике, на что способны существа, пренебрежительно награждённые людьми такими оценками, как пять или четыре. – Капитан явно предпочитал, чтобы последнее слово оставалось за ним. Что, впрочем, неудивительно, если учитывать его недавнюю должность. – На мой взгляд, люди берут на себя слишком много, щедро раздавая ярлыки всем живым существам. Впрочем, оставим. Ответьте мне на другой вопрос. Отчего планета Ярон-2 получила категорию «две трети»?

Тут меня было не смутить: эту тему наш лектор по планетарным классификациям обсуждал на одном из самых первых занятий.

– Учёные долгое время не могли определить, относятся ли её обитатели, миенги, к гуманоидам, – отозвался я. – С одной стороны, строение их тела в целом напоминает человеческое, но с другой, наличие двух пар рук и двух пар глаз несколько портит картину. Поэтому долгое время категорию записывали как «2/3», что в результате начали читать как «две трети». Прочтение, хоть и неправильное, так и закрепилось.

Я ожидал, что «экзаменатор» останется удовлетворён правильным ответом. Ответ он и не оспаривал, но вот смотрел на меня несколько странно, будто силился в чём-то разобраться и всё никак не мог. Наконец, он перевёл взгляд на Раджера и сообщил:

– Хорошо, я согласен на занятия.

Мы с тюремщиком переглянулись, и, кажется, оба с трудом удержались от вздоха облегчения.

– Какое время вам подойдёт? – спросил у меня Раджер.

– Я веду группу по вторникам и четвергам с четырёх до пяти. Могу приходить сюда прямо в пять либо делать перерыв до шести.

Варианта, наоборот, приезжать в тюрьму раньше у меня не было.

– Лучше в пять, – высказался Макнэлл прежде, чем Раджер успел произнести хоть слово. – В шесть начинается смена Кортона. Вряд ли нашему юному преподавателю стоит это наблюдать. – Теперь он обращался исключительно к тюремщику.

Тот, в отличие от меня, понял, о чём идёт речь, и незамедлительно кивнул, проявив неожиданную солидарность с заключённым.

Решение было принято, и я улетел, предварительно подтвердив, что снова прибуду в тюрьму в следующий вторник.

Быть может, этого признания следует стыдиться, но к моменту возвращения домой я успел практически забыть о тяготах жизни в заключении. Накопилась собственная усталость, а дорога на общественном транспорте выматывала, учитывая, что мне пришлось пересечь приличную часть нашего совсем не маленького города. Частный транспорт у меня имелся, но он предназначался для несколько иных целей. Для каковых я его, по иронии судьбы, использовать как раз и не мог.