Ольга Куно "Опальный капитан. Спасти Новую Землю"

Дверь подъезда была заперта, и я открыл её, приложив большой палец правой руки к так называемой «замочной скважине». Ничего общего со скважиной кружок сенсорной панели не имел, но название, насколько мне известно, сохранилось с тех давних времён, когда речь действительно шла о сквозном отверстии. Поднявшись на третий этаж, я повторил процедуру с дверью собственной квартиры, а затем ещё и посмотрел в глазок. Сверив с базой данных как отпечаток пальца, так и радужку, компьютер признал меня хозяином, и дверь беззвучно отъехала в сторону, чтобы снова закрыться, едва я оказался внутри.

Некоторые использовали более новую охранную технологию, считавшуюся не такой энергозатратной для жильца. Компьютер просто сканировал внешность приближающегося к двери человека и автоматически отпирал квартиру в случае, если признавал в нём одного из хозяев (или же их родных и друзей, получивших постоянный доступ). Иногда к этой системе добавлялось опознавание голоса. Но этот способ, хоть и более современный, уже успел получить славу не слишком надёжного. При определённом уровне фантазии и технологической подкованности компьютер не слишком сложно было обмануть. Так что я, вместе со многими другими владельцами квартир, предпочитал подождать, пока систему усовершенствуют, используя пока более проверенные средства. Не так чтобы уровень преступности у нас зашкаливал, но, как и в любом большом городе, случалось всякое.

Свет в прихожей включается автоматически, и я приступаю к тому, что нуждается в моём руководстве.

– Температура в гостиной?

Ничего не происходит. Умный дом воспринял фразу как команду и ждёт продолжения. Я раздражённо закатываю глаза.

– Какова температура в гостиной? – произношу я, на сей раз используя вопросительное слово.

– Девятнадцать градусов по Цельсию, – тут же отвечает компьютер.

– Подними до двадцати двух.

Мой слух мгновенно улавливает тихий гул заработавшего кондиционера.

– Наполни ванну. На две трети. Температура воды – тридцать семь градусов.

– Количество пены? – уточняет компьютер.

– Третий уровень. Одно полотенце для тела. Один комплект пижамы, умеренно подогретый, – продолжаю раздавать указания я, походя к шкафу.

Снимаю с выдвинувшейся мне навстречу полки заказанное бельё и шагаю в ванную. Настало время процедуры, которую я позволяю себе лишь раз в десять дней.

В шкафчике под зеркалом много флаконов и баночек, наличие которых в ванной комнате никого не удивит, но истинное назначение которых при этом мало кому известно. Я достаю две такие баночки и ставлю на стеклянную полку. В одной – густая мазь малоприятного коричневого оттенка. Я начинаю щедро наносить её на висок, постепенно спускаясь ниже, вдоль линии уха, к краю челюсти. Потом повторяю процедуру со второй стороной лица. Дальше на очереди – лоб и подбородок. Выжидаю положенные две минуты. Смываю мазь почти прозрачной жидкостью из флакона. Тщательно вытираюсь полотенцем. И внимательно смотрю на себя в зеркало.

На лице начинают постепенно проявляться тонкие углубления, словно шрамы, обрамляющие его со всех сторон. Я прикладываю к ним обе руки – большие пальцы внизу, на подбородке, средние и указательные – выше, в районе висков. И медленно снимаю лицо. Точнее сказать, маску, усовершенствованную настолько, что от настоящего лица её не отличишь никак – ни на цвет, ни на ощупь, ни по капелькам пота, проступающим на лбу, ни по их отсутствию в жаркую погоду. Плод идеального труда искуснейшего специалиста. И даже не одного, ибо первичный рисунок создавал первоклассный художник, предварительно тщательно изучивший моё лицо. Моё подлинное лицо. Женское.

Глаза, понятное дело, те же, стального серого цвета, ресницы тоже и в маске собственные: они не слишком длинные, не завиваются кверху, словом, не выдают свою хозяйку излишней женственностью. А вот линия бровей уже иная, вразлёт, в отличие от тех, что на маске, более густых и менее изогнутых. Подбородок стал уже, изменилась форма носа: у маски он побольше, крылья пошире, в то время как мой настоящий – чуть-чуть вздёрнутый. Цвет кожи сейчас ощутимо бледнее – не только из-за постоянного её пребывания под маской, я вообще не смуглая от природы. Словом, иное лицо, иные черты, иной пол – всё иное.

Из-за заполняющейся горячей водой ванны зеркало запотело. Аккуратно опустив маску в посудину, наполненную специальным раствором, я протёрла стекло рукавом и осторожно коснулась подушечками пальцев отражения собственного лба. Медленно провела рукой вниз, «по щеке». Иногда мне кажется, что я начинаю забывать этот образ, настолько привычным становится тот, второй.

Замдиректора тюрьмы был прав, говоря о том, что пратонцам на Новой Земле лучше иметь сыновей. Когда-то давно, во времена Второй Межзвёздной Экспансии, люди селились небольшими группами на казавшихся пригодными для жизни планетах. Вроде бы они даже получали под это дело неплохие субсидии, поскольку таким образом земное правительство выясняло, какие из новых миров подходили для более основательного заселения. Пратон был одной из таких планет. Кислород, жидкая вода, вполне сносная для человека температура – казалось, всё прекрасно. Но вскоре на планете обнаружились источники сильного радиоактивного излучения не слишком понятной природы. Многие мигранты умерли, остальные спешно перебрались к своим собратьям, обосновавшимся на других, более благополучных, звёздах. И лишь позднее выяснилось, что то воздействие, которому успели подвергнуться пратонцы, возымело определённый генетический эффект, проявлявшийся исключительно у девочек. Это было не уродство, не болезнь, можно даже сказать, наоборот, подарок природы. Пратонки обладали своего рода сверхспособностями, быть может, не слишком внушительными, но всё же недоступными обычным людям. Способности были связаны с мозговыми функциями и проявлялись у разных женщин немного по-разному. Наиболее распространённым вариантом был телекинез. Не мощный, но позволявший передвинуть не слишком тяжёлый предмет на десять-пятнадцать сантиметров.

«В чём же проблема?» – спросите вы. Проблема, как и в большинстве случаев, в людях. Наука до сих пор не могла объяснить природу феномена пратонцев, и необычная природа их – наших – способностей не давала покоя как правительству Новой Земли, так и профессорам всех мастей. Раскрыть секрет телекинеза и подобных ему явлений, объяснить и научиться воссоздавать то, что, согласно известным законам физики, должно лежать в плоскости невозможного, – это считалось задачей планетарного значения. Поэтому пратонок брали в оборот и вынуждали регулярно проходить всевозможные проверки, сканирования, облучения и томографии. Это не только существенно ограничивало их жизнь, но и имело пагубные последствия для здоровья. Однако правительство не отступало, считая, что здоровьем немногочисленных представительниц генменьшинства можно пожертвовать ради того, что считалось интересом человечества в целом.

Моя мать не выдержала этих проверок. Она умерла в возрасте тридцати шести лет, при средней продолжительности жизни в сто двенадцать. Но прежде успела принять меры, чтобы оградить свою дочь от такой же судьбы. Использовав самые разные связи, в том числе знакомства моего отца (выдающегося исследователя-физика), а также наладив контакт с не самыми законопослушными дельцами, она сумела организовать для меня – тогда ещё ребёнка – новые документы и новое лицо. И с Северного континента на Южный вместе со своими родителями переселилась уже не Саманта, а Сэм Логсон. Даже опознавательную систему, основанную на отпечатках пальцев, удалось обмануть: помимо маски я получила столь же виртуозно сделанную «перчатку», неотличимую от подлинной кожи. Со временем всё это пришлось обновить, но старые связи сохранились, так что с особыми сложностями повторный процесс сопряжён не был.

Убитый горем отец бросил государственную службу, не прислушиваясь к тщетным попыткам начальства отговорить его от этого шага. Своими изобретениями он продолжил заниматься в домашней лаборатории и, можно сказать, нашёл утешение в работе, хотя мать пережил только на десять лет.

Они ушли, а я осталась жить и ненавидеть эту планету всеми фибрами души. Вот только деваться отсюда мне было некуда. Нет, на Митос или Истерну, наши заселённые спутники, отправиться можно было без особого труда. Вот только смысла это не имело, поскольку по сути я бы перебралась в провинцию всё той же Новой Земли.

А вот с полётами на расстояние, превышающее полмиллиона километров, дело обстояло сложнее. Дороговизна – это ещё не самое худшее. Благодаря своим многочисленным изобретениям отец успел скопить кое-какой капитал, и я могла позволить себе дорогостоящий перелёт в другую звёздную систему. Беда заключалась в том, что получить билет на подобный полёт можно было, лишь благополучно пройдя медкомиссию. Оная должна была подтвердить, что состояние здоровья пассажира пригодно для продолжительного космического путешествия. И всё бы ничего, вот только в ходе проверок непременно выявили бы мой истинный пол.

Так я и оказалась узницей на собственной планете, с правом свободного перемещения по огромной территории, но запертой в жёстких рамках чужой личины. Не подвергающейся принудительным опытам, но, по иронии судьбы, обязанной проходить предназначенную исключительно для мужчин ПС. Без родных и без друзей среди сверстников, поскольку, вынужденная маскироваться с самого детства, не ощущала себя ни полноценным мужчиной, ни в должной степени женщиной. Не имея определённых целей, не рисуя себе мало-мальски понятного будущего на ненавидимой планете. Даже не зная, какую профессию себе избрать. И только с направлением в учёбе определилась легко, продолжая инстинктивно стремиться к иным звёздам, тем самым, полёт к которым был для меня в реальности закрыт.

Зато в силу всё той же иронии судьбы двери в тюрьму были теперь для меня открыты. И когда наступил вторник, я в очередной раз отправилась туда.

Глава 3

– А почему мы не сняли пояс? – спросила я у Раджера, спускаясь следом за ним по ступеням. – Этот заключённый, Макнэлл, он ведь заперт в камере.

– Заперт, – согласился тюремщик. – За герцианским стеклом, его не разбить. Да дело даже не в стекле. Этот конкретный парень тебе ничего бы сделать не попытался, уж поверь моему опыту, я семнадцать лет здесь работаю. Но правила есть правила. Раз контактируешь с арестантом, значит, пояс должен быть.

Я кивнула (стремления спорить и не было, так просто спросила), и молча преодолела последние ступеньки. Осуждённый капитан поднялся нам навстречу; брови сошлись на переносице, в то время как тяжёлый взгляд сверлил меня сквозь непроницаемое стекло.

Но разговор – после того, как Раджер «включил звук», – начался как ни в чём не бывало.

– Чему же вы собираетесь учить меня сегодня? – полюбопытствовал Макнэлл.

Присутствовала ли в его словах ирония, можно было решать, исходя лишь из логики: ни выражение лица, ни интонация подсказки не давали. Задействовать логическое мышление я умела, и потому с уверенностью дала положительный ответ: ирония присутствует, и ещё какая.

– В предыдущей группе мы обсуждали планеты, заселённые в ходе первой межзвёздной экспансии, – сообщила я, садясь на высокий табурет. Кто-то заранее принёс его и поставил с этой стороны стекла, видимо, специально для меня. – Но я подумал, что для вас это будет слишком очевидно. Поэтому хочу предложить другую тему. Как насчёт животного мира планет четвёртой категории?

– Неплохой вариант, – хмыкнул капитан. – На «четвёрках» нам по долгу службы доводится бывать нечасто. Обычно мы имеем дело с людьми и другими разумными расами.

Я мысленно отметила используемое им настоящее время – «доводится», «имеем». Случайная оговорка или принципиально выбранная формулировка? Сочтя, что зацикливать на этом внимание не стоит ни в том, ни в другом случае, я приступила к уроку.

– Вот и отлично. Предлагаю начать с яйцекладущих.

Конечно, большую часть того, что я рассказывала, он уже знал. Но, возможно, хотя бы процентов десять информации оказалось ему неизвестно. Да и в целом, как мне кажется, дискуссия, в которую быстро перерос урок (назвать его лекцией уж точно было нельзя), доставила определённое удовольствие нам обоим.

Но под конец Макнэлл стал регулярно спрашивать у меня о времени, а если не спрашивал, всё равно постоянно косился на мультифункциональные часы на моём запястье. Не вполне понимая, что бы это могло значить, я постаралась побыстрее завершить занятие, ощутимо скомкав конец. Может быть, заключённый устал, или ему надоело, или и вовсе не нравилось с самого начала, а недавний энтузиазм лишь привиделся мне, поскольку я стремилась выдать желаемое за действительное.

Я почти добралась до ступенек, когда увидела спускавшегося навстречу мужчину в форме тюремщика, несшего поднос с местной посудой и что-то вроде накрытого крышкой бидона. Совершенно не знакомый мне человек, очень коротко постриженный, высокий и широкоплечий. Я посторонилась, предоставляя ему проход в довольно-таки узком коридоре. Раджер успел уйти немного вперёд. Запах, коснувшийся ноздрей, был намного менее приятным, чем я ощущала прежде на тюремной кухне. Интересно, ужин здесь настолько хуже обеда, или тех, кто сидит на нижнем этаже, в принципе кормят иначе? И, главное, неужели именно этой трапезы капитан поджидал с таким нетерпением?

Поддавшись чувству любопытства, я развернулась и тихонько направилась следом за тюремщиком, спина которого уже успела скрыться из виду в сложной системе здешних поворотов. Нагнала как раз вовремя, чтобы увидеть, как тот переливает из бидона в тарелку похлёбку малоприятного цвета. К потолку устремились струйки пара.

Прикоснувшись к нужному сенсору, охранник открыл в стеклянной стене прямоугольное окошко.

– Ужин! – громогласно объявил он.

Макнэлл приблизился, дабы принять тарелку. Я уже собиралась направиться обратно, к лестнице, не вполне понимая, что здесь сейчас делаю, как вдруг тюремщик, рявкнув «Жри, вражина!», резко опрокинул горячую похлёбку на заключённого. Я отчётливо видела, как жидкость попала на лицо.

Самое странное было то, что капитан не закричал. Лишь громко зашипел и отшатнулся от стекла, прижимая руки к обожжённой коже.

На какой-то миг я застыла, забыв, как дышать. Даже не заметила, в какой момент стриженый снова надавил на кнопку, и окно закрылось, словно затянувшись стеклянной плёнкой.

Кто-то компактный и малодушный, сидящий внутри каждого человека, посоветовал тихонько, на цыпочках, уйти, пока моё присутствие не заметили. Остановила мысль, что это будет не по-мужски, да и вообще, противоречит чувству справедливости.

– Вы что, с ума сошли?! – Раз уж выбор сделан, мяться и жаться к стене смысла не имело. Я резко выступила вперёд, словно всё это время просто дожидалась удобного момента. – Кто вам дал такие права? Да я сейчас пойду с жалобой к директору тюрьмы!

– А на что? – и бровью не повёл охранник. Похоже, тот факт, что его поймали с поличным, этого человека нисколько не взволновал. – Ну, уронил миску, с кем не бывает?

Ошарашенная такой наглостью, я упёрла руку в бок.

– В таком случае, как насчёт оказания первой помощи пострадавшему? И почему не обратились в медицинский центр? Где средства от ожогов?

Тюремщик пренебрежительно передёрнул плечами.

– Ничего серьёзного, само пройдёт, – отмахнулся он. – А ты кто вообще такой? Я тебя в первый раз вижу.

– Новый преподаватель курса по астрономии.

Я скосила глаза на успевшего вернуться за мной Раджера. Слишком увлеклась, даже не обратила внимания на его появление.

– Ах, учитель, – без малейшего уважения к профессии протянул второй тюремщик. – Ну, так иди учительствуй. А поучать меня не надо.

Поддержки со стороны Раджера я не получила; напротив, он взял меня за локоть и практически потащил за собой.

– Что это такое?! – возмущённо прокряхтела я, сумев освободить руку лишь когда мы поднялись по первым ступенькам. За это время я успела запыхаться, а в районе локтя наверняка начали образовываться синяки. – Что за беспредел здесь творится? Да я прямо сейчас пойду с жалобой к директору тюрьмы или заму. Кто-нибудь из них ещё на работе?

– Нет, в такой час никого из них на службе не бывает, – бесстрастно ответил Раджер. Тюремщик удостоверился в том, что бежать обратно к камере я не стремлюсь, и предоставил мне восходить по лестнице самостоятельно. – И не советую тебе приезжать сюда завтра пораньше, чтобы переговорить с кем-нибудь из них.

Я уставилась на него в недоумении, поскольку он практически снял готовую реплику у меня с языка. Вместо родившейся в мозгу тирады с губ теперь слетел лишь короткий вопрос:

– Почему?

– Я ведь говорил: начальство негласно одобряет такое обращение с не сознавшимися арестантами.

– Про такое обращение речи не было, – заупрямилась я.

Раджер безразлично пожал плечами: вести бессмысленный спор он был не настроен.

– То есть вот это всех устраивает? – переспросила я, отчего-то понизив голос.

Снова пожатие плечами, на сей раз призванное заменить положительный ответ.

– Система заинтересована в том, чтобы преступники делали официальное признание, – напомнил тюремщик.

Кстати сказать, сам он голоса не понижал.

– И выбивает это признание силой?

Раджер промолчал, но в выражении его глаз я прочитала одобрение: «Вот теперь ты начинаешь что-то понимать, птенец».

А ведь действительно, что это я удивляюсь? Можно подумать, мне по собственному опыту не известно, сколь…несовершенной бывает система.

– Ладно, но ведь это незаконно? – продолжала настаивать я. Врождённое упрямство, не иначе. – Он же может рассказать обо всём своим родным, а те – поднять шум?

– Заключённым с нижнего этажа свидания запрещены, – невозмутимо просветил меня Раджер.

Я моргнула, принимая информацию к сведению. Ну да, вот и ещё один способ воздействия.

– Ну ладно, а камеры? На них же фиксируется всё, что происходит!

– Непосредственно возле места заключения их нет.

– Что? – Я остановилась посреди лестничного проёма, недоверчиво вытаравщись на Раджера.

– Съёмка этого участка не ведётся, – перефразировал он.

Видимо, чтобы до меня точно дошло.

– Но как такое может быть?

У меня безвольно опустились руки.

– Думаю, ты и сам догадаешься. – Тюремщик продолжил подниматься, как ни в чём не бывало. Это заставило меня выйти из ступора, дабы не отстать. – Так у Кортона и ему подобных больше свободы.

Кортон…кажется, я уже слышала это имя. В любом случае, речь явно о том охраннике, что принёс Макнэллу еду.

– Ладно, – подобная предусмотрительность местной власти меня уже не удивляла, в недоумение вводило иное, – а если что-нибудь произойдёт? Чрезвычайная ситуация?

– Не может быть никакой чрезвычайной ситуации, – отрезал Раджер с уже знакомой мне убеждённостью. – Система безопасности на таких участках отработана в совершенстве.

– Хорошо, допустим, до тюремщика заключённый не доберётся, – приняла, спора ради, точку зрения оппонента я. – А если он сбежит? Найдёт способ открыть дверь камеры? Сам, или с посторонней помощью? Что тогда?

– Вот именно: что тогда? – эхом повторил Раджер. – Выход из тюрьмы далеко, подкопа не сделаешь. Дальше ему пришлось бы идти по коридору, а там снимается чуть ли не каждый миллиметр. При любой ситуации, выходящей за рамки обыденного, дежурному подаётся сигнал. Если ситуация подпадает под категорию чрезвычайной – скажем, компьютер фиксирует угрозу человеческой жизни, – автоматически включается сирена.

– А если он ударит кого-нибудь местного по темечку, оттащит в камеру, а сам переоденется в униформу? – не унималась я.

Строго говоря, это было уже не заступничество, а эдакая логическая игра, головоломка, в ходе которой я пыталась найти брешь в системе защиты. Признаю, что меня слегка занесло, но, впрочем, с кем не бывает?

– Компьютер распознаёт лица. – Наверное, я – не первая, кто приставал к охраннику с подобными дурацкими вопросами. Во всяком случае, вид у него был почти скучающий. – Ты у него в базе данных, как и я. А вот Макнэлл…тоже в базе данных, но совсем в другом качестве.

– Но ведь система распознавания лиц пока несовершенна, – попыталась сделать последнюю попытку я, уже понимая, что безнадёжно проигрываю.

– Не совершенна, но и не плоха, – не впечатлился аргументом Раджер. – И потом, выход из тюрьмы – рядом с будкой охраны и только посредством проверки отпечатка пальца. Как он обойдёт все эти ограничения?

Тут я не нашлась, что ответить.

Вернувшись к себе, я направилась прямиком к ноутбуку, забыв даже разуться или заказать у умного дома свет в гостиной. Ограничилась зеленоватым сиянием лампы, которую компьютер включил автоматически, едва засёк моё появление в комнате. Из плоского и голографического режима выбрала первый. Последние исследования медиков подтвердили то, что я интуитивно чувствовала уже давно: чтение более полезно для глаз в двухмерном изображении. Голограммы следует приберечь для фильмов, общения, игр, виртуальных карт и прочих визуальных программ.

Далее подключилась к НЗС, глобальной ново-земской сети. Можно было выбрать и межпланетную, но за её использование пришлось бы платить, плюс скорость плантернета там не ахти. НЗС же, наоборот, работала как часы, и к ней можно было бесплатно подключиться с любой точки планеты. С любой на- или над-земной точки, строго говоря. Впрочем, в последнее время, в связи с увеличением йелонского туризма, всё больше компаний старались обеспечить доступ к сети и в подводном мире.

Так или иначе, я сочла, что в данном конкретном случае НЗС будет достаточно. Всё же преступник был гражданином Новой Земли, да и убийство совершено здесь же. Итак, вводим в поисковую строку имя: «Рейер Макнэлл». Подумав, добавила в начале «капитан», чтобы сделать запрос более точным.

Ого, сколько результатов! Арестант явно намного популярнее простых смертных вроде меня. Хотя не исключено, что популярности прибавилось как раз после того, как он стал арестантом. Споры насчёт его виновности велись на ряде известных форумов. Но сначала факты.