, также выход 20 475–25 593 карат ограненных рубинов и сапфиров, которые будут продавать по цене 80–250 рублей за карат. Это дает вилку 1 638 000–6 398 250 рублей. Дубельт указал усредненное значение.]. Позже можно увеличить хоть в десять, хоть в двадцать раз. Главное, чтобы мы под это сделали свое предприятие по огранке и массовому производству колец, серег, колье и прочих украшений. С увеличением количества рубинов и сапфиров на рынке цены на них упадут. Но не очень сильно, если подойти к делу с умом. Главное, не продавать чистое сырье.
– Осталось придумать, кто будет этим всем заниматься, – буркнул Николай Павлович.
– Этим может заняться тот самый ювелир, которого я взял в Нижнем Новгороде. Они с графом этот вопрос обсуждали. И даже кое-какие наработки сделали.
– Вы же говорили, что он связан с Ротшильдами.
– Он с ними вел дела, но не их человек. И он посвящен в то, что граф откуда-то «из воздуха» берет камни, однако англичане об этом не знают. Так что он не разболтал им. Просто они смогли выяснить источник камней, проследив цепочку до Льва Николаевича.
– Хм…
– Николай Павлович, выглядит все это скверно… Но если все выгорит, то в казну миллионов тридцать-сорок станет прибивать ежегодно. А лет через пять и того больше. Это дар небес, не иначе.
– Вы правы, это все выглядит крайне скверно.
– Неужели придется снова идти на поклон к этим кровопийцам из Hope&Co.?
Император нервно дернул подбородком и скривился.
Он к этому банку относился достаточно сложно. Они очень давно совали свой нос в разные серьезные дела и давали кредиты практически всем коронам Европы. Выступая заодно фигурантами в разного рода крупных сделках вроде кредитования покупки Луизианы[8 - Французская колония Луизиана в момент покупки была размером с четверть современных США.].
Казалось бы, частный банк. Однако каждый раз он умудрялся находить совершенно невероятные суммы. Словно у него имелась какая-то бездонная бочка с ними. Здесь же, в России, еще Екатерина II начала пользоваться их услугами. И с годами долг перед ними только нарастал. А их просьбы становились все острее и неудобнее.
– Тридцать-сорок миллионов дохода ежегодно, – повторил Дубельт ключевые слова.
На фоне того, что бюджет составлял в среднем около двухсот миллионов, очень приличная прибавка. Достаточная для того, чтобы прекратить увеличивать долг и начать его уже гасить.
– Государь? – вновь произнес начальник Третьего отделения, видя его излишнее погружение в мысли.
– Да-да.
– Так как нам поступить?
– Какие он земли хочет?
– Васюганские болота, Государь. Это недалеко от Томска. Они большие и непролазные.
– Какой же рудник на болотах?
– Вот пускай они его и ищут, Николай Павлович, – улыбнулся Дубельт. – Чем больше там сгинет английских агентов, тем лучше. Опять же, вокруг непролазная тайга, и там их еще медвежий патруль немало задерет…
Глава 3
1848, март, 27. Казань
Лев стоял у окна кабинета и смотрел на реку Казанку. Отсюда на нее открывался отличный вид. Там как раз ломался лед. Все трещало, дыбилось и ломалось…
С того самого инцидента в доме губернатора его немало злило бездействие. А прямой запрет на устроение резни уважаемых англичан, который подтвердил Николай Павлович, так и вообще изрядно раздражал.
Граф понимал резоны императора.
И в чем-то даже их принимал.
Но лично он всех этих мерзавцев умыл бы кровью. Показательно. Чтобы на их примере донести остальным правила игра. И что, если слишком наглые джентльмены, по своему обыкновению, эти правила меняют, им самым бесхитростным образом до?лжно отрезать голову за это.
Да, Лев Николаевич придумал, как отплатить Лондону иначе. И немало удивился тому, что Николай Павлович его поддержал, судя по письму Дубельта. Видимо, деньги тому ОЧЕНЬ уж были нужны. Но на прямой удар до?лжно отвечать так же – прямо. Иначе не поймут. Иначе будут продолжать. Вот Лев Николаевич и думал, пытаясь найти схему как можно более болезненного асимметричного удара.
Именно так.
Если тебя ударили по одной щеке, ушатай обидчика битой по лицу, вложившись всем корпусом, а потом подставь ему вторую щеку. Смирение и миролюбие должны быть правильными. Тем более что с той стороны не праведники находились, и иначе они просто не понимали…
В дверь постучались.
– Войдите.
– Барин, там губернатор наш Сергей Павлович прибыл к вам.
– Проси, – безучастно ответил граф.
После того инцидента они не встречались более. И Толстой не испытывал никакого желания видеться лишний раз. Считая, что Шипов его предал и сдал.
Принимать целого губернатора вот так, в кабинете на третьем этаже флигеля, выглядело неуважительно. Но Льву Николаевичу было плевать. Он находился в настолько мрачном настроении, что вообще не желал никого видеть. Хотя отказывать такому человеку не стоило, как и рвать все отношения. Эмоции эмоциями, а дела делами.
– Доброго дня, Лев Николаевич, – раздалось от двери.
– Проходите, садитесь где пожелаете. Чая? Кофе? Вина? Ликера? Водки? Быть может, чистого спирта?
– Простите дурака, – тихо произнес Шипов.
– За что? – наигранно выгнув бровь в подчеркнутом равнодушии, спросил Толстой, повернувшись к гостю.
– Леонтий Васильевич прибыл за двое суток до вас и взял меня под арест. Да, домашний. Но я шага без его контроля ступить не мог. Всех людей в моем окружении заменили, так что и весточки никак не послать. Меня даже в кабинет привели только перед самым вашим появлением.
– А секретарь? Он мог бы и шепнуть что-то.
– А семья? А дети?
– Леонтий Васильевич не стал бы до такого опускаться.
– Это вы знаете. Я знаю. Для остальных же Дубельт – кровожадный пес режима.
– Тогда о чем вы просите прощения? Впрочем, неважно. Вы только ради этого пришли? – с нескрываемым раздражением поинтересовался граф. – Не стоило. Я не держу на вас зла.
Шипов закрыл глаза.
Он отлично увидел, что эти слова были сказаны из вежливости.
– Государь попросил вам передать это, – произнес он, протянув довольно пухлый конверт, извлеченный из-за пазухи.
Лев Николаевич нехотя взял.
Оглядел.
И небрежно бросил на стол.
– В ближайшее воскресенье я даю прием, – продолжил губернатор.
– Вы?!
– Да. Ваша тетушка пообещала помочь. И я очень хотел бы, чтобы вы навестили старика.
– Не уверен, Сергей Павлович, что смогу. Последнее время здоровье подводит. Голова стала что-то часто болеть. Видимо, чрезмерное переживание сказалось…
Разговор совсем не клеился, поэтому Шипов попрощался и откланялся. Ушел он, правда, недалеко. Дядюшка и тетушка успели подсуетиться и увлекли его в столовую для чаепития и приятных бесед, стараясь компенсировать колючесть племянника. В конце концов, сам Толстой им и словом не обмолвился о том, что произошло в доме губернатора, а тут такой отличный способ выудить хотя бы крохи информации.
Лев же скосился на конверт.
Сдержал в себе желание выкинуть его в мусорное ведро. Нехотя вскрыл и приступил к чтению.
Император извинялся.
Письменно. Обстоятельно. И, судя по формулировкам, вполне искренне. Для него оказалось совершенным ударом настолько наглое вранье королевы Виктории.
Лукавил?
Может быть.
Хотя Лев склонялся к той версии, что Николай Павлович просто никогда не ловил своих августейших собратьев вот так – на горячем. Обычно все получалось достаточно обтекаемо, и всегда оставалось поле для маневра, позволяющее «перевести стрелки». А тут, судя по письму, Дубельт разложил ситуацию так, что…
О да, он умел.
Леонтий Васильевич вообще умудрялся каким-то чудом удерживать в голове невероятную массу деталей и из обрывочных сведений восстанавливать сложные картинки. В тех же доносах, которые ему как слали, так и продолжали слать непрерывным потоком, ведь хватало вранья и утрирования. Чтобы во всем этом разобраться, нужно было уметь вычленять в этих зловонных потоках крупицы фактов и из них, как в судоку, восстанавливать ситуацию.
Не всегда получалось.
Однако тут сложилось как нельзя лучше. И Николай Павлович, судя по изложенному в письме, был в состоянии, близком к бешенству…
Завершив чтение, Толстой спустился.
– Вы, я вижу, переменились в настроении, – максимально благодушно произнес губернатор.
– Да, – кивнул граф. – Говно случается.
– Фу… Лев Николаевич, что за выражения?! – воскликнула Пелагея Ильинична.
– Увы, оно очень точно описывает ситуацию, – возразил Шипов, выдавая тот факт, что ему известно содержание письма, хотя бы примерно.
– Меня удивляет то, что он ей поверил, – заметил Лев.
– Отчего же? – улыбнулся Сергей Павлович. – Это же королева.
– И что? Как вообще взрослый, трезвый человек может верить англичанину на слово? Я понимаю, что Виктория – природная немка, но среда… Она же выросла в среде английской аристократии. Таким людям просто нет никакой возможности верить. Ибо лгуны они патологические! На этом вся их политика уже который век держится.
– Это вы, Лев Николаевич, питаете особую любовь к англичанам, – еще шире улыбнулся Шипов. – У России же издревле с этим народом довольно теплые отношения и много общих дел.
– Не так чтобы и издревле. Всего лишь со времен Ивана Грозного, прозванного за миролюбие Васильевичем, – вернул улыбку граф.
– Как-как? – хохотнул дядюшка.
– При Иване IV англичане в нас души не чаяли, – продолжил граф, – потому что захватили совершенно всю нашу внешнюю торговлю и наживались на ней. Да и во внутреннюю лезли, как мыши в амбар. Так до Алексея Михайловича и шло, когда он решил сделать ставку на голландцев, как впоследствии и Петр Великий. Но недолго музыка играла. Наследники Петра Алексеевича очень быстро попали практически в заложники к англичанам, и чем дальше, тем сильнее. Так что… – развел руками Толстой. – Англичане нас, в сущности, грабят и всячески вредят внутри державы. И эту любовь к островным лягушкам я могу понять у тех, кто прибыток от них великий получает. А у остальных? Что это за противоестественная тяга к унижению и страданию?
– Лев Николаевич… – покачал головой Шипов. – Вы неподражаемы!
– Очень лестно это слышать, но…
– Что случилось, то случилось, – развел руками Сергей Павлович.
– Признаться, я сильно удивлен письму.
– Зря. Вы, друг мой, для императора много значите. Он, очевидно, испытывает сильную неловкость из-за всей этой истории. Особенно теперь… По всей Европе начинает полыхать, как вы и предсказывали. Вы слышали, что случилось во Франции?
– Какая-то очередная революция, – отмахнулся Лев. – Совершенно падшие люди, которые с удивительной страстью разрушают свою страну. А что?
– Шарль Луи-Наполеон Бонапарт провозглашен императором Франции.
