Страница 2 из 12
Вопрос недвижимости имеет в моей жизни такое размытое значение, что я даже не понимаю, нравятся мне эти двухэтажные коробки или нет.
Мы заходим в самый большой дом, пропустив выходящих оттуда людей. Публики здесь не много, видимо, это не самое популярное развлечение для вечера пятницы.
Я рада тому, что хоумстейджеры не додумались добавить к обстановке запахи еды, иначе я бы вообще внутрь не зашла. К счастью, тут пахнет только пластиком и новой мебелью.
– Сгоняю сразу наверх, – говорит Лёва, покрутив головой.
Он поднимается по лестнице со стеклянными перилами, оставив меня одну в широком холле. Под ногами у меня мрамор – действительно, есть за что задирать цену.
Пройдясь по первому этажу, вижу набор классических дизайнерских приемов, которые сейчас лезут из каждого утюга. Я теряю интерес и не хочу курсировать по замкнутому пространству в компании неизвестных мне людей, поэтому решаю подождать Лёву на улице.
Пройдя вдоль стены по идеальному асфальту, прислоняюсь к ней спиной и скрещиваю на груди руки.
Солнце через полчаса сядет, но оно внезапно решает о себе напомнить, показавшись из-за туч.
Я роюсь в сумке – обычно я никогда не выкладываю из нее солнечные очки, но не сегодня. Напрочь забыла, куда их дела. Щурясь, прикладываю ко лбу ладонь, а потом вижу, как из дома на дорожку выходит мужчина.
На нем свободная летняя рубашка и брюки.
Средний рост, спортивная фигура. Плечи, бедра… четкий треугольник. Легкий бардак подстриженных кудрей, голос…
– Сейчас хорошо тебя слышу, говори… – произносит он в телефон, который приложил к уху.
Я будто лечу вниз на качелях, застыв у стены как тень.
Внутри все замерло, сердце не тикает, дыхания нет. Ни тогда, когда мужчина демонстрирует мне свой затылок, ни тогда, когда он поворачивается вокруг своей оси и наши глаза встречаются…
Глава 3
Данияр Осадчий замолкает на полуслове, сводит брови. Его губы остаются чуть приоткрытыми, взгляд быстрым броском изучает всю картину целиком – меня.
Не только лицо, но и прилипшее к стене тело.
Я делала такой же бросок секунду назад, но ничего толком не зафиксировала, потому что в моей черепной коробке стало совершенно пусто. Эта пустота сохраняется и после того, как Осадчий, качнув головой, смотрит в сторону.
Я умудряюсь слышать мужской голос в его телефоне – все это время его собеседник что-то говорил.
Секунду мне кажется, что Данияр просто продолжит разговор. Почему нет?! Почему бы ему не сделать это – просто пойти дальше, туда, куда он шел?! Возможно, я бы тогда начала дышать и мозги бы включила.
Зафиксировала бы то, что увидела, – как сильно он изменился. Что у его красивого, противозаконно красивого мужского лица линии стали жестче. Между бровей углубилась складка. Не только от времени, а потому что он теперь кажется другим: взрослым, серьезным, принципиальным…
Я бы забрала эти открытия с собой. Завернула, укутала! И тоже пошла бы своей дорогой… или нет, не пошла бы… нет?!
Вопрос теряет актуальность, потому что Данияр не собирается продолжать разговор. Он слушает, трет пальцем лоб, снова слушает, а потом обрывает собеседника, тот плотный информационный поток, который долетает до меня неразборчивым бубнением:
– Я тебе перезвоню… перезвоню, да…
Он нажимает отбой. Снова резкий взмах головы, и Осадчий опять на меня смотрит.
Этот второй круг – другой. И у меня, и у него. Меня частично отпускает паралич, а Данияр еще раз окидывает меня взглядом и поднимает его к моему лицу.
Меня не воспоминания кружат. Не картинки, где мы целый день голые и просто трахаемся, не покидая его квартиры. Или бесчисленное количество совместных дней, ночей!
Мы были вместе два года, а потом я сбежала. Из дома сбежала, и от него тоже. От Осадчего. От его чувств, которые пугали меня до обморока. И от своих тоже…
Когда возвращаюсь в те дни, где мне двадцать, меня от самой себя коробит. Я не хочу ее видеть, ту себя. Я не хочу вспоминать те дни. Всю ту… безысходность…
Я жадно тянусь к настоящему, к тому, что вижу сейчас. Жадно! Глазами, мыслями.
Дан…
Слово вылетает из меня вместе с выдохом и улыбкой:
– Привет…
Я смотрю в его лицо, все еще не двигаясь, когда он отвечает:
– Привет…
Он сходит с дорожки в сторону. Я отделяюсь от стены и тоже перемещаюсь, сохраняя между нами это расстояние в два метра. Своим движением мы чертим по асфальту круг.
Данияр кладет телефон в карман брюк, следом засовывает в карманы руки – знакомые жесты, с которыми никаких изменений не произошло.
Он тоже щурится от солнца, но я вижу его глаза даже через этот прищур.
Осадчий не улыбается, и я тоже перестаю. Он смотрит на меня неподвижно, изучает…
Я подбираю слова. Гребаные слова!
Бьюсь в сумбуре мыслей, не зная, как прикоснуться к этой встрече. С чем к ней приблизиться. Не знаю сейчас, не знала и раньше. Когда возвращалась в этот город и снова убегала. Не знала, что предложить, и нужно ли это – приближаться к нему, когда ни черта не понимаешь…
Я пытаюсь найти подсказку на его лице, в его глазах, но он резко втягивает в себя воздух и так же резко смотрит мне за спину, будто услышал там что-то…
– Как поживаешь? – быстро спрашивает Осадчий.
– Я… хорошо, а ты? – выдаю я скороговоркой.
Я закончить почти не успеваю, слова тонут в громком топоте детских ног. Звонкий смех заставляет меня обернуться.
Мимо меня вихрем проносится ребенок.
Я делаю шаг в сторону, провожаю этот вихрь взглядом.
Данияр наклоняется и подхватывает ребенка на руки прямо на лету. Кудрявую девочку в белом платье с котами и в легких замшевых сапожках.
– Папа! – возбужденно взвизгивает она. – Я хочу шалик!
Маленькие руки обвивают шею Данияра. Доверчиво, привычно.
Сколько ей? Три? Три года? Четыре?
Я получаю такой пинок под дых, что не могу произнести ни слова.
Мои слова, кажется, и не нужны. Я здесь просто лишняя. Они поглощены друг другом.
– Это чужие шарики…
– Давай… поплосим…
– Не-а…
– Ну, давай…
Девочка забавно дует губы.
У меня в голове трафаретом отпечатались черты ее кукольного лица: линия пухлого подбородка, носа, бровей. Глубокий карий цвет глаз.
Его глаза. Его черты.
Шоколадные кудряшки, в которых болтается маленький розовый бантик…
Я встречаю взгляд Осадчего поверх этих кудряшек. Быстро реагирую на еще одну очередь шагов сзади. На этот раз, обернувшись, я вижу мужчину в возрасте, лицо которого отлично мне знакомо. Отец Данияра, Ильдар Осадчий, быстро идет по дорожке, пеняя:
– Дарина, я тебя накажу…
Его взгляд падает на мое лицо.
Я отвожу глаза, внезапно безмерно счастливая тем, что вслед за Осадчим-старшим из дома выходит Лёва…
От облегчения мне удается сдержать поднимающуюся по шее краску, но даже в таком дерьмовом состоянии я заставляю себя посмотреть на мужчину и сказать:
– Добрый день.
– Здравствуй… Диана… – растягивает слова отец Данияра.
Он изучает меня, и между его бровей тоже углубляется морщина, которую я приписываю эффекту неожиданности.
Я цепляюсь взглядом за лицо Лёвы, оно внезапно успокаивает!
– Привет, – Лёва тянет Данияру руку. – Теперь задумаешься, а нафиг двести пятьдесят квадратов, раз мы даже толпой разминулись…
– Зато не тесно… – говорит тот.
Я отступаю за спину кузена, позволяя ему быть центром внимания. Снова нахожу взглядом маленькое детское лицо.
Губы Данияра прижаты ко лбу дочери.
Мой взгляд от этой картинки отскакивает.
В поднятой Лёвой суете все сдвинулось с неподвижной точки, раскачалось.
– Ваше мнение? – мотает он головой в сторону дома.
– Дороговато… – резюмирует Ильдар Осадчий.
– Что-то как-то не очень… – произносит его сын. – А ты что думаешь? – обращается он к дочери.
– Не буду! – звучит ее капризный ответ невпопад.
– Ясно… – усмехается Данияр.
Они болтают еще минуту или две. Или три.
Прячась за спиной Лёвы, я не пытаюсь ухватить смысл, понимаю только, что с Осадчим он… общается. Общается чаще, чем раз в пять лет. Если бы я хотела знать это раньше, спросила бы давным-давно. Но я не спрашивала.
В последний раз я интересовалась судьбой Данияра Осадчего примерно четыре года назад, а потом запретила себе это делать. Боялась… знать…
И не зря.
– Ладно, труба зовет, – прощается Лёва. – Мы погнали. Рад был увидеть…
Я проскальзываю мимо мужчин, шагнув вперед и произнеся топорное и тихое «до свидания».
Мои кеды стучат по асфальту размеренно, я стараюсь не бежать. Не убегать. Но и не оборачиваюсь. Смотрю себе под ноги, на идеальный асфальт. К моим шагам присоединяются шаги Лёвы, когда он меня нагоняет.
Пахнет дождем.
Запрыгнув в салон машины, я быстро откидываю козырек и смотрю себе в глаза. На них только тушь. На мне вообще минимум косметики, яркая лишь помада.
«Я тебя люблю… – звучат в голове наполненные злостью и огнем слова, которые пугают меня, заставляют метаться. – Выходи за меня… давай поженимся…»
Лёва садится в машину, хлопает дверью.
Я смотрю на свое отражение в маленьком зеркале, спрашивая:
– Он женат?
Лёва откашливается. Поерзав по сиденью, глубоко вздыхает и говорит:
– Да.
Глава 4
Мне до полусмерти хочется курить, но наш с Лёвой столик – на втором этаже ресторана, и спускаться на улицу до полусмерти НЕ хочется. Чтобы это сделать, придется пройти через зал второго этажа, а потом первого, затем проделать все это в обратном порядке, а в моем теле появилась тяжесть.
Я смотрю на дно своей чайной чашки, разглядываю руки. Чешу маленькую татушку на запястье – такой у меня появился рефлекс.
Это птичка. Просто птичка без особых опознавательных знаков. Мы с ней теперь лучшие подруги – она поглощает мой стресс через вот такие больные рефлексы.
