Мария Летова "Не отпускай. Книга 2"

– Привет, – Лёва тянет Данияру руку. – Теперь задумаешься, а нафиг двести пятьдесят квадратов, раз мы даже толпой разминулись…

– Зато не тесно… – говорит тот.

Я отступаю за спину кузена, позволяя ему быть центром внимания. Снова нахожу взглядом маленькое детское лицо.

Губы Данияра прижаты ко лбу дочери.

Мой взгляд от этой картинки отскакивает.

В поднятой Лёвой суете все сдвинулось с неподвижной точки, раскачалось.

– Ваше мнение? – мотает он головой в сторону дома.

– Дороговато… – резюмирует Ильдар Осадчий.

– Что-то как-то не очень… – произносит его сын. – А ты что думаешь? – обращается он к дочери.

– Не буду! – звучит ее капризный ответ невпопад.

– Ясно… – усмехается Данияр.

Они болтают еще минуту или две. Или три.

Прячась за спиной Лёвы, я не пытаюсь ухватить смысл, понимаю только, что с Осадчим он… общается. Общается чаще, чем раз в пять лет. Если бы я хотела знать это раньше, спросила бы давным-давно. Но я не спрашивала.

В последний раз я интересовалась судьбой Данияра Осадчего примерно четыре года назад, а потом запретила себе это делать. Боялась… знать…

И не зря.

– Ладно, труба зовет, – прощается Лёва. – Мы погнали. Рад был увидеть…

Я проскальзываю мимо мужчин, шагнув вперед и произнеся топорное и тихое «до свидания».

Мои кеды стучат по асфальту размеренно, я стараюсь не бежать. Не убегать. Но и не оборачиваюсь. Смотрю себе под ноги, на идеальный асфальт. К моим шагам присоединяются шаги Лёвы, когда он меня нагоняет.

Пахнет дождем.

Запрыгнув в салон машины, я быстро откидываю козырек и смотрю себе в глаза. На них только тушь. На мне вообще минимум косметики, яркая лишь помада.

«Я тебя люблю… – звучат в голове наполненные злостью и огнем слова, которые пугают меня, заставляют метаться. – Выходи за меня… давай поженимся…»

Лёва садится в машину, хлопает дверью.

Я смотрю на свое отражение в маленьком зеркале, спрашивая:

– Он женат?

Лёва откашливается. Поерзав по сиденью, глубоко вздыхает и говорит:

– Да.

Глава 4

Мне до полусмерти хочется курить, но наш с Лёвой столик – на втором этаже ресторана, и спускаться на улицу до полусмерти НЕ хочется. Чтобы это сделать, придется пройти через зал второго этажа, а потом первого, затем проделать все это в обратном порядке, а в моем теле появилась тяжесть.

Я смотрю на дно своей чайной чашки, разглядываю руки. Чешу маленькую татушку на запястье – такой у меня появился рефлекс.

Это птичка. Просто птичка без особых опознавательных знаков. Мы с ней теперь лучшие подруги – она поглощает мой стресс через вот такие больные рефлексы.

Я начала курить с тех пор, как переехала в Москву, пока даже не знаю, хочу бросать или нет.

– И давно они женаты? – обращаюсь я к Лёве.

Он пьет кофе. Потягивает спокойно, но без веселья, потому что мое настроение укатилось совсем не в ту сторону. Лёва это видит, но не комментирует, а я просто чешу и чешу свою птичку.

– Пару лет, – отвечает он. – Плюс-минус…

Не знаю, насколько глубоко хочу погружаться в цифры. Зачем?! Но самые простые выводы сами сформировались и отложились где нужно: Дарине Осадчей три с небольшим, она родилась не в браке. Ее мать…

Я смотрю в окно, расцепив наконец-то руки.

Ее мать – Алина Толмацкая. Или Осадчая… об этом я решаю не спрашивать.

Почему это должно удивлять? Когда мы с Данияром… были вместе, она хотела Осадчего так, что зависала просто от звуков его голоса, заглядывала ему в рот. Больная.

Моя нетерпимость к этой особе до сих пор со мной. Я удивлена! Одного звука ее имени мне хватило, чтобы завестись даже спустя пять лет.

Это не она больная. Это я больная.

– Вы общаетесь? С… Даном… – спрашиваю я.

– Пересекаемся время от времени.

– Надеюсь, не по работе…

– Нет, – со смешком отвечает Лёва. – У него с законом проблем нет. У них сейчас новый бизнес. Автосалон они продали, купили склад на выезде, продают там сельхозтехнику. Дела, насколько я знаю, идут хорошо.

– Что еще ты знаешь?

– Спрашивай что хочешь. Я никому не скажу… – ласково заверяет Лёва.

– Мне, кажется, уже достаточно…

– Больше не наливать? – иронизирует он.

– Они… кхм… они… У них все нормально? – решаюсь я задать вопрос, который даже сформулировать не могу.

– Я не знаю, детка… – мягко говорит Лёва. – Кажется, да…

– Ясно… – я киваю, пряча от него глаза.

Я все же выхожу покурить, но сигарета только усиливает давление в груди. Не понимаю, почему оно вообще там скопилось, ведь я… хотела, чтобы Дан был счастлив. Я желала ему этого, как будто молитву читала. Когда дрожащими пальцами стирала его сообщения. Когда игнорировала его злость, гнев, его требования ответить на звонок.

На расстоянии делать это было проще. Проще чисто технически, и на один сотый процент проще морально!

Он взбесился, когда узнал, что я уехала. Он был так зол…

– Ф-ф-ф… – я выдыхаю, чувствуя, как щиплет в носу.

Я хотела дышать. Хотела найти себя.

Данияр Осадчий хотел семью. Детей.

Семья… она должна быть такой, как у Осадчих, – здоровой, любящей, а я…

Страх быть или… стать плохой матерью – он врос в меня до самых костей. Стать плохой женой. Создать дерьмовую семью.

Я тушу сигарету, не выкурив и половины. В горле и так слишком горько.

Лёва ждет меня – наш заказ принесли, но брат учтиво не приступает к еде. Мы делаем это вместе, я слушаю историю его недавних похождений и, как бы ни раздражала возникшая в горле теснота, умудряюсь улыбнуться.

Он побывал «в гостях» у девятнадцатилетней студентки и делится впечатлениями:

– Мое моральное здоровье подорвано. Я еле ноги унес, боялся, что она второй раунд захочет.

– Бедный…

– Это пиздец, я серьезно. Я не знал, что без мозга в голове можно жить. У нее еще и права водительские есть. И что самое страшное – машина.

– Как тебя к ней занесло?

– Ну… – чешет Лёва кончик носа. – Это долгая история…

Закусив губу, я чувствую минутное облегчение там, где так сильно давило, но голову заволокло воспоминаниями, от которых внутри все завязывается в узел.

Я так давно к ним не прикасалась, что успела забыть, каково это.

Все было прекрасно до этого вечера. Стабильно ненормально, ну и что?!

Первые два года я вообще в городе не показывалась.

Натыкаться на фото Данияра в социальных сетях было самобичеванием. Встречать его на фотографиях брата или общих знакомых было как получать удар в грудь. Я… поэтому от всех отписалась, все забросила…

– Не хочешь со мной расставаться? – выводит меня из транса вопрос Лёвы.

Я наконец-то замечаю, что машина стоит у подъезда моего дома, вижу капли дождя, стучащие по стеклу. Они редкие, но тяжелые и падают на стекло с громкими шлепками.

Отмерев, я отстегиваю ремень и говорю:

– Не мечтай…

Лёва издает смешок.

– Спокойной ночи, – говорит он мне.

– Пока… – отзываюсь я, выходя из машины.

В квартире тихо, свет в туалете освещает коридор. Я слышу негромкие звуки работающего телевизора, но решаю не заходить в комнату.

Моя мать не пьет уже… четыре года. Это произошло будто по щелчку. Теперь ее развлечение – это вязание. Она вяжет все время, если у нее свободны руки. В квартире полно разной вязаной дребедени – от игрушек до диванных подушек.

У нее случаются проблемы со сном, поэтому решаю не рисковать и не заглядывать в комнату. Случайно ее разбудить – значит услышать кучу претензий.

Я тихо закрываюсь в своей спальне и стою, прислонившись спиной к двери. В темноте. Одна. Бесшумно. А потом включаю свет и подхожу к шкафу, где в коробке хранится разный хлам, который некуда поставить.

Я роюсь в этом хламе, натыкаясь на знакомые предметы вроде подсвечника столетней давности, который когда-то мы с матерью привезли с отдыха в Египте.

Острый край фоторамки слегка поцарапал мне палец, но я тяну эту рамку со дна, создавая шум. Опустившись на пол, вглядываюсь в фотографию, с которой на меня смотрит моя двадцатилетняя версия. На мне желто-черное платье со шлейфом, а на Дане… белая рубашка и джинсы. Его губы касаются моего виска, руки обнимают за талию…

Мы красивые. Даже слишком. Возбужденные. Горящие.

Ком у меня в горле делает глаза влажными.

Я возвращаю фотографию в коробку, швырнув так, что слышен треск стекла, а потом тянусь за телефоном, чтобы купить на завтра билет на поезд.

Глава 5

– Мне нужно было развестись с ним, еще когда вы были маленькими, – мать разговаривает даже не со мной, а с самой собой. – Он бы платил вам алименты, никуда бы не делся… и дом был бы наш…

Она гремит посудой – заполняет ею посудомойку, которая пока стоит в углу кухни, потому что в кухонном гарнитуре под нее изначально не было предусмотрено место. Но мать настаивала на посудомойке, и Илья оплатил ей эту покупку.

После развода мать восстановила общение со своей давней подругой, еще школьной. Я с ней не знакома, но очень многое из того, что периодически от матери слышу, в ее голову вложила эта женщина.

Я не вижу в этом проблемы, потому что в большинстве своем это просто самопсихоанализ, который матери необходим. Он безвредный для общества и… совершенно бесполезный теперь, когда ничего уже нельзя исправить.

Для меня, для Ильи, для нее самой.

Ее бубнеж может разве что разозлить меня, но эта злость не имеет никакого сравнения с той, что бушевала во мне когда-то. Когда наша семья еще была целой, когда я пыталась понять, норма это или нет – само ее существование.