Мария Летова "Не отпускай. Книга 2"

Я игнорирую сообщение от Макса, одногруппника, просто не читаю. Он настойчив, но мне не привыкать быть сукой.

Я взяла покупку продуктов для нас с матерью на себя – прежде всего, хочу питаться чем-то относительно привычным. Кто бы мог подумать, что моим собственным хобби станет кулинария. Я посещала курсы. Хоть и не прошла их до конца, научилась готовить. Это было после того, как мне осточертели яйца, полуфабрикаты и ресторанная еда, которой питался Илья.

Кажется, у нас с Никитой появилась новая традиция, потому что в десять вечера он присылает мне «спокойной ночи». Я читаю его сообщение, лежа одна в кромешной темноте.

Глава 10

Глава 10

«Держись подальше от Данияра. Он женат, у него ребенок. Случайные связи его давно не интересуют. Если у тебя есть хоть какое-то самоуважение, оставь его в покое».

Я делаю третий круг по строчкам этого сообщения, упавшего мне в личку. Сначала пытаясь вникнуть в суть, потом пытаясь остановить ударившую в голову кровь.

Запнувшись на пороге кофейни, я вынуждаю выходящего следом посетителя в меня врезаться.

Отскочив в сторону, становлюсь посреди улицы и проваливаюсь в профиль отправителя. У него ограниченный доступ, но фотографии в маленьком кружочке мне достаточно, чтобы, даже не читая никнейм, понимать: мне написала Алина… Осадчая.

– Пошла ты… – произношу я вслух, даже не отдавая себе в этом отчета.

На фото два лица – ее и их с Данияром дочери. Щека к щеке. Улыбки. Счастливые. Глядя на маленькие детские черты, я чувствую настоящий чертов восторг, потому что снова эти черты узнаю.

Узнаю Осадчего в его ребенке.

И возможно, впервые в жизни мне приходит простейшее осознание, для чего вообще нужны дети. Как минимум для продолжения себя или… любимого человека.

Задуматься об этом глубже мешает красная тряпка, мелькнувшая у меня перед глазами. Кончики ушей загораются от вспышки гнева, от возмущения на беспочвенные обвинения, от того, что она вообще посмела мне написать!

Она изменилась. Сменила длину волос, цвет стал темнее или это фильтр. Но на ее лице больше косметики, при этом эффект очень сдержанный. Она выглядит повзрослевшей, серьезной и уверенной в себе. Уверенность и раньше была, сейчас будто дозрела.

Все так же стоя посреди улицы, я в калейдоскопе оцениваю все случившееся со мной за последние дни. Включая первую и вторую встречу с Данияром, у которых были свидетели – его отец и Платон. Тот факт, что мои социальные сети ожили и полны панорам родного города, будто я… вернулась. Пусть все это просто иллюзия, так оно и выглядит, и я со стыдом признаю, что создала эту иллюзию намеренно. Не для Алины, разумеется. Не для знакомых. Для одного-единственного человека. Теперь уже можно это признать. Но об этом, кроме меня, никто не знает, даже он.

Я завязала в узел собственные чувства, позволив им предварительно избить себя и высосать всю энергию, и все ради того, чтобы к Осадчему не приближаться. И я лучше сдохну, чем стану объяснять это гребаной Алине Толмацкой!

Я стираю ее сообщение, не собираясь ничего на него отвечать. Мне это доставляет удовольствие – даже через пять лет дать понять, что тратить на нее слова я по-прежнему не считаю нужным.

Мне не нужны ее советы для понимания, что такое хорошо и что такое плохо. Но и от того, чтобы снова прятаться, все внутри поднимается на дыбы.

Это и мой город тоже!

Дома, улицы, воздух, территория.

Я имею право здесь быть, жить, посещать любые места, какие захочу, и мне не нужно на это ничье разрешение.

Я вышагиваю по комнате в пропитанной потом одежде, потому что последние четыре километра до дома бежала, решив, что мне нужно хорошенько спустить пар.

Понимание, что, пока я барахталась в своих проблемах, мое имя, возможно, пропустили через мясорубку, внезапно злит.

После душа я все еще киплю, и я уже знаю, что сделаю.

Я не собираюсь это проглатывать, но, как и час назад, вступать с Толмацкой в диалог для меня нечто запредельное.

Мое решение импульсивное.

Оно заставляет кровь сначала прилить к лицу, а потом схлынуть.

Это импульсивно, но, как бы то ни было, у этого импульса есть одно весомое основание: единственный телефонный номер, который я знаю наизусть, который храню в своей голове, как код от сейфа, принадлежит Данияру Осадчему.

Когда-то он заставил выучить его на случай какого-нибудь форс-мажора, если мне срочно нужно будет позвонить, но у меня не окажется при себе телефона. Поэтому, даже стирая его номер из памяти своей телефонной книжки, я знала: это просто самообман.

Его номер всегда хранился у меня в голове.

Возможно, под сомнением одна цифра, но я быстро собираю пазл в правильную картинку.

Кусаю потрескавшиеся от ветра губы, заставляя их кровить.

«Ты не мог бы успокоить свою жену и сообщить ей, что я тебя не преследую? Это Диана», – набираю я сообщение.

Я хватаюсь за фен, понятия не имея, сколько времени придется ждать ответа и поступит ли он вообще: возможно, я все же ошиблась номером, или Дан давно его сменил, но я не думаю. Бизнес его семьи, в котором Данияр с девятнадцати лет так или иначе крутится, такое вряд ли позволил бы.

Слишком много связей, контактов, контрактов.

Это я сменила номер.

Я отворачиваюсь от зеркала, не желая видеть свое отражение.

Я знаю: после всего, что я сделала, менять номер было ни к чему. Это было слишком, ведь к тому времени, как я это сделала, от Осадчего не приходило больше никаких вестей. И даже звонков, когда он оказывался пьян, больше не было…

Он звонил мне в таком состоянии всего два раза. Не знаю, помнил ли хоть что-нибудь после этого…

Мой телефон пищит от входящего сообщения. Смахнув блокировку, я читаю:

«О чем ты?»

Глава 11

Глава 11

Секунду я принимаю тот факт, что попала по адресу.

Возможно, мне НЕ стоило подписываться, чтобы проверить, от скольких женщин Осадчий может получить подобное сообщение?

Цинизм матери все же попал в мою кровь, но там так шипит сейчас, что любая отрава выпарится.

Я не сомневаюсь только в одном: эта переписка останется между нами. Я просто это знаю. Шестым чувством. Во мне твердая уверенность, что происходящее сейчас – это наше с ним. Если бы я знала, что будет иначе, меня бы здесь уже не было. В этом городе…

Я не в состоянии вернуться к своей реальной жизни, потому что не могу сдвинуться с гребаного места!

«Твоя жена написала мне. Она считает, что я тебя преследую», – печатаю я.

«Такую херню сложно представить, да?» – отвечает мне Данияр.

Я смотрю на сообщение, обожженная этой иронией.

В самом деле. У нас было все точно наоборот. Это он меня преследовал. Сводил с ума. Убивал! Каждая буква жжется.

«Я не хотела портить тебе жизнь, поэтому не появлялась», – пишу я правду.

«Сейчас ты что делаешь? Чего хочешь?» – спрашивает у меня Осадчий.

Чтобы твоя жена оставила меня в покое…

Чтобы мое имя не прокручивали через мясорубку…

Хотела узнать, ответишь ли ты мне…

Я малодушная дрянь. Именно последнего я хотела, но, сглотнув, я печатаю:

«Сейчас я хочу того же».

Не хочу портить тебе жизнь. Не хочу создавать проблемы. Не хочу… навязывать свое внимание. Свои мысли…

«Это все?» – спрашивает Данияр.

За его словами, за этими буквами, которые кусаются, я забыла свою злость! Словно теперь мне нужно понести ответственность за то, что я позволила себе обратиться к нему напрямую!

Он слишком настоящий даже вот так, «на проводе», чтобы я могла играть. Флиртовать. Строить из себя идиотку.

Я вдыхаю ртом, прежде чем написать:

«Да».

***

Данияр

– Дарина, шапку…

– Не хочу…

– Надевай… я кому говорю…

– Не буду!

Я смотрю на экран телефона, повернувшись к визгам Даринки боком. Они как фон – привычное дело, даже на высоких частотах. Сейчас я слышу их одним ухом, мое внимание – в телефоне, приковано к дисплею.

– Данияр!

Дернув головой, я убираю руку со стены и смотрю на мать.

Ее брови заламываются. Она смотрит мне в лицо, пока я резко убираю телефон в карман.

– Что такое? – спрашивает мама. – Ты чего такой?..

– Все нормально. Дарина, – обращаюсь к дочери. – Шапку.

Звучит грубо, так вышло непроизвольно. На мать не смотрю.

– Не буду…

– Ладно, иди сюда… – протягиваю к Дарине руки.

Она топает, волоча по полу на шнурке свою плюшевую собаку. Это взамен настоящей. У меня пока нет времени по утрам на собаку, у Алины – тоже.

Я подхватываю Даринку на руки, разворачиваюсь к двери.

– И что это такое? – возмущается мама. – Это баловство, Данияр. Ты ее разбаловал, через год вообще с ней не сладишь! Пусть наденет шапку, на улице похолодало!

– Не буду!

– Тсс-с… – велю я. – Помолчи.

– Не буду!

– Не понял.

Я останавливаюсь, глядя на дочь вопросительно. Строго смотрю – я прекрасно знаю, когда у нее тормоза слетают и когда это становится недопустимо.

Дарина дуется, поджимает подбородок. Сейчас будут слезы. Когда я на нее наезжаю, когда мы в ссоре – это всегда хорошо ее остужает. Сейчас я даже перегнул, потому что не контролирую ни тон голоса, ни громкость.