Ерофей Трофимов "Сотня: Казачий крест. Смутное время. Забытый поход"

– Уймись, Матвеюшка. Всякие беды в жизни бывают. Всякое переживали, и это переживём.

«Угу. Как было написано на кольце царя Соломона: всё проходит, и это пройдёт», – подумал Матвей, кивая.

– Не журись, сынок, – по-своему поняв его молчание, продолжила женщина. – Видать, не просто так спас тебя Господь. Нужен ты ему зачем-то.

– Знать бы ещё зачем, – не сумел промолчать Матвей.

– А ты не торопись. Придёт время, само всё решится. Поймёшь.

– А как понять-то? – снова не сдержался Матвей.

– Бога побойся, – разом посуровев, осадила его Настасья. – Сказано, придёт время, узнаешь, что и как.

– Ну, если только так, – вздохнул парень, отвешивая себе мысленный подзатыльник.

За словом в карман он никогда не лез, но и всегда знал, где следует промолчать. А тут словно кто-то специально за язык тянет. Взяв себя в руки, парень задумчиво повертел в руках оставшуюся половинку обрубка и, чуть пожав плечами, принялся резать вторую ложку. Теперь, когда дело было уже привычным, всё пошло гораздо веселее. Было бы ещё лучше, если б вместе с навыком улучшилось и дело с организмом, но руки по-прежнему плохо слушались.

* * *

Отложив молоток, Матвей тяжело перевёл дух и, тряхнув головой, еле слышно проворчал:

– Твою ж мать! Когда это уже кончится?

По сравнению с тем, что он ощущал в первые дни после удара молнии, можно было сказать, что парень почти здоров, а на самом деле всё было далеко не так радужно. Головокружение и тошнота то и дело накатывали, заставляя его хвататься за любую опору, а ноги в такие моменты подгибались, норовя уронить его на землю. Благо сознания он не терял уже почти месяц. Судя по ощущениям, его состояние было сродни тому, что испытывает человек после тяжёлой контузии.

По сути, это так и было. Разряд ударил в клинок шашки и, пройдя через рукоять и тело, ушёл в землю. Похоже, парня спасло то, что начавшийся дождь успел промочить одежду и обувь, и основная сила заряда пролетела по внешней стороне тела. Само собой, это были только догадки, но иного объяснения своему спасению Матвей не находил. Как не понимал и того, что с ним происходит.

Тело это, бесспорно, было его. Он даже нашёл несколько старых шрамов, которые получил ещё в детстве. Но вместе с тем это тело было гораздо моложе того, первого. Была и ещё одна странность. Тонкий шрам над правой бровью, полученный им в армии, исчез, словно его никогда и не было. У Матвея, после долгих размышлений, сложилось такое впечатление, что молния не просто перекинула его во времени, но и вернула его тело к возрасту его родных девятнадцати лет.

– Хренасе омоложение, – бурчал про себя парень, в очередной раз рассматривая своё отражение в бочке с водой.

Мать, заметив его интерес к собственной внешности, достала из сундука небольшое зеркальце и, вздыхая, повесила его на кухне, у рукомойника. Но пользоваться им Матвей не рискнул. И без того родители смотрели на него с жалостью и настороженностью. Припомнив, что в эти времена в станице объяснить что-то, опираясь на науку, было бы сложно, парень старательно делал вид, что молния вышибла у него все воспоминания. По сути, так оно и было.

Ведь теперь ему приходилось узнавать окружающий мир заново. Всё вокруг было странным и незнакомым. Благо случившееся с ним видели многие и свидетелей удара молнией хватало. Так что так называемая амнезия никого особо не удивляла. Но возникла другая проблема. Местный поп с какого-то перепою решил, что всё случившееся не иначе как происки нечистого, и принялся регулярно заходить к ним на подворье.

Матвей хоть и был крещёным, к религии относился равнодушно. Дед, царствие ему небесное, регулярно повторял:

– Господу молитва от души нужна. А уж где ты молиться будешь, в поле или в церкви, всё едино. Главное, чтобы оно от души шло, а не по команде.

Так что визиты эти Матвей воспринимал с заметной настороженностью. Да и сам поп вёл себя достаточно вызывающе. Входя в хату, он первым делом внимательно осматривался и даже принюхивался, хотя по канону обязан был осенить себя крестом. После присаживался к столу и принимался задавать парню странные вопросы. В первое время Матвей старался держаться вежливо и на вопросы отвечал коротко. Но очень скоро ему это надоело, и он, вместо того чтобы отложить работу, небрежно ответил:

– Вам, батюшка, забот больше нет, что вы сюда словно на службу ходите?

– А тебе это в тягость, выходит? – тут же вскинулся поп.

– Мне до того и дела нет. Хотите ходить, ходите. Вот только от работы меня отвлекать духовному лицу не след. Ибо сказано в Писании: хлеб свой в поте лица своего добудешь, – моментально нашёлся Матвей, успевший в своё время прочесть Библию и неплохо ее помнивший.

– Дерзишь, вьюнош, – повысил поп голос. – К отцу духовному почтения не имеешь?

– Я Господа Бога почитаю, родителей своих да круг казачий, а до вас мне и дела нет, – фыркнул Матвей, продолжая осторожно орудовать ножом.

Его стараниями в доме сменились все ложки и поварёшки. Парень даже решил попробовать вырезать миску, но подходящего дерева не нашлось. Пришлось ограничиться небольшими то ли чашками, а то ли стаканами. Во всяком случае, пить из них было очень удобно. Услышав столь дерзкий ответ, поп едва не вместе с лавкой подпрыгнул.

– Да ты, сопляк, и вовсе страха не имеешь?! – завопил он, едва обретя дар речи.

– А ты меня на горло-то не бери, – огрызнулся Матвей, не поднимая головы. – Я в своём дому, а тебя сюда и не звал никто. Чего пришёл? Чего выискиваешь?

– Знать хочу, – осёкшись, угрюмо буркнул поп.

– Чего знать? – не унимался парень.

– Чьим попущением ты жив остался.

– Самому бы знать, – помолчав, вздохнул Матвей. – Да и как ты это из разговора узнаешь? Крестом я себя осеняю, иконы, вон, как стояли в красном углу, так и стоят. Чего ж больше?

– А ежели я тебя святой водой окроплю? – моментально нашёлся поп.

– Да хоть всю купель на меня вылей, – отмахнулся Матвей. – Нет тут ничего.

– А где есть? – не сдавался поп.

– Ты когда меня соборовал, святой водой окроплял? – спросил парень, глядя попу в глаза.

– А как же!

– А вода та и вправду святая была, или из соседнего колодца набрал? – снова поддел его Матвей.

– Ты… говори, да не заговаривайся, – снова зарычал поп.

– А я не заговариваясь. Я знать хочу, всё ли по канону сделано было, – рыкнул Матвей в ответ.

– Всё. Как положено, – помолчав, тряхнул поп широкой бородищей.

– Так чего ты теперь от меня хочешь? – возмутился парень. – Сам говоришь, всё по канону делал. Предметы святые меня не пугают. Чего больше-то?

– Выходит, думаешь, что всё Божиим соизволением случилось? – подумав, осторожно уточнил священник.

– Ну, бесовского во мне сейчас точно ничего нет, – пожал Матвей плечами. – Вот стану ходить нормально, и на службу приду. Да и не сейчас искать надо.

– А когда? – снова насторожился поп.

– Когда случилось всё. Сразу. В ту же минуту. А теперь только гадать можно, как оно произошло и с чего так получилось.

– Сразу, – криво усмехнулся поп. – Меня только к вечеру позвали.

– Неужто прежде такого не случалось? – помолчав, осторожно уточнил парень. – Ведь наверняка было, что людей и прежде молоньей лупило.

– Бывало, – помолчав, кивнул священник. – Но люди те не выживали. Кто сразу помер, а кого в пыль спалило. Вот и думай теперь.

– А чего мне думать? – пожал Матвей плечами. – Видать, решил Господь, что я дело своё в этой жизни ещё не исполнил, вот и отправил душу обратно, на дожитие. Может, я ещё им предназначенное не исполнил?

– А ты, значит, знаешь, что исполнить должен?

– Ты б не богохульствовал, – зарычал вдруг Матвей. – Промысел Божий человеку простому знать не дано. Да и ты, хоть и духовное лицо, а помыслов его знать не можешь.

– Кх-м, так-то оно верно, – неожиданно смутился поп. – Но ведь такое дело без присмотра я оставить никак не могу. Сам понимать должен.

– Так ты и не оставил. Приходил, смотрел, наблюдал, как я себя крестом осеняю, – усмехнулся Матвей, широко перекрестившись. – Иконы вон, испокон веку в киоте стоявшие, сам видишь. Хочешь водой святой окропить? Кропи. Слова против не скажу. А больше ничего ты тут сделать не можешь.

– В Екатеринославе мощи святые хранятся. Тебе б съездить туда, да поклониться им, – ехидно прищурившись, неожиданно предложил поп.

– Я по двору-то еле ползаю, а ты меня в дальнюю дорогу гонишь, – возмутился Матвей. – Да и бате сейчас не до поездок таких. Вот приду в себя, там видно будет.

– А я тебя сам туда свезу, – тут же нашёлся поп.

– А приход, значит, бросишь, – ехидно усмехнулся Матвей. – А ежели кто помрёт, не приведи господи, или жениться надумает? Это ведь не на один день поездка.

– Выкручиваешься? Ехать не хочешь? – неожиданно наехал на него поп.

– Смысла не вижу, – равнодушно пожал парень плечами. – Или ты решил, что святая вода там и святая вода тут разной святости? А может, и вправду в соседнем колодце её набираешь, вот и не веришь? – не остался он в долгу.

– Уж больно ловок ты со словесами стал, – поперхнувшись, высказался поп.

– Всегда таким был, да только с тобой говорить не доводилось. Да и не о чем нам спорить было, – криво усмехнулся Матвей.

– Ладно, поглядим, что дальше будет, – чуть подумав, свернул поп разговор и, поднявшись, вышел из дома.

– Чего от тебя долгогривому надо было? – едва переступив порог, с ходу спросил вошедший Григорий.

– Думает, что я жив остался только происком лукавого, – презрительно фыркнул парень.

– От дурак-то, прости господи. Всё ж у него на глазах было, – возмутился кузнец.

– Вот и я ему о том говорил, – вздохнул Матвей.

– А он чего?

– Предложил мне в Екатеринослав ехать. Святым мощам поклониться.

– Не до того сейчас. Но съездить, может, оно и неплохо было б, – подумав, проворчал казак.

– Вот в себя приду, и можно будет скататься, – пожал Матвей плечами.

– Бог с ним. То дела не скорые, – сменил кузнец тему. – Ты давеча про булат говорил. Как думаешь, получится у тебя его отковать?

– Не знаю, бать, – помолчав, вздохнул парень. – Тут ведь всё самому смотреть да пробовать надо. Оно ж не на бумажке записано. Оно тут у меня сидит, – закончил он, для наглядности постучав себя пальцем по виску. – Ты пруты отковал?

– Готово всё уже.

– Тогда ещё угля каменного найди. Только такого, чтобы на сломе как стекло блестел.

– Знаю такой. Жарко горит, но для него и меха качать надо шибко.

– Угу, да только он нам не только для ковки нужен будет. Его надо в пыль смолоть, чтобы при ковке заготовку посыпать.

– В пыль, значит? И много той пыли надобно?

– С ведро, не больше.

– Добре. Будет тебе пыль угольная, – подумав, решительно кивнул мастер.

– Бать, а с чего ты мне вот так запросто поверил? – подумав, решился спросить Матвей. – Сам знаешь, что прежде про булат я только слышал. А видеть его мне толком и не доводилось.

– Мечта то моя, – помолчав, тихо вздохнул кузнец. – Всегда хотел секрет булата узнать. Чтобы сковать шашку. Настоящую. Которой любого ворога вместе с саблей от плеча до пояса развалить можно.

– Даст бог, сложится, батя, – так же тихо отозвался Матвей.

Кивнув, Григорий вздохнул и, махнув рукой, широким шагом вышел из хаты. Глядя ему вслед, парень сглотнул неожиданно вставший в горле ком и, покачав головой, еле слышно проворчал:

– Блин, неужели меня сюда именно из-за этого перекинуло?

Резко навалившаяся дурнота заставила его бросить заготовку и инструмент и откинуться на стену. Даже просто усидеть на месте для него в такие моменты было сложно.

– Твою мать! Да когда ж это кончится? – прохрипел он, пытаясь отдышаться. – Это уже не контузия, это хрень какая-то.

Дурнота медленно отступила, и Матвей, тяжело поднявшись, проковылял на кухню. Напиться. Жадно выхлебав два ковша воды, он утёр лицо ладонью и, отдышавшись, вернулся на место.

Мать весь день крутилась по хозяйству, успевая обиходить всю скотину и птицу, а после пробежаться по огороду, а отец не вылезал из кузни, выполняя заказы соседей на утварь и инструмент. Оружие заказывали ему редко, но в этом случае он мог не выходить из кузни сутками. Потому и клинки от него ценились.

Так что днём Матей был обычно предоставлен самому себе. Мать, точнее, прапрабабка, убедившись, что постоянного присмотра за ним не требуется, вернулась к обычному ритму жизни. И надо было признать, что работы по хозяйству ей хватало. Отец кроме кузни и работы в поле иным и не занимался. Но его профессия кормила всю семью и, надо признать, кормила серьёзно. За хороший инструмент станичники платили не скупясь. Так что в доме всегда было всего в достатке.

Выглянув в окошко, Матвей убедился, что Настасья застряла на огороде, и, выйдя на середину комнаты, принялся отрабатывать разминочный комплекс. Это тело нужно было срочно приводить в порядок. Ползать всю оставшуюся жизнь морёным тараканом парень не собирался. Не для того он изводил себя на тренировках до кровавой пелены в глазах, чтобы стать инвалидом в новой жизни. Тело нехотя, со скрипом, но слушалось. Матвея то и дело бросало в испарину, но он упрямо продолжал гнать комплекс, заставляя свой организм подчиниться воле.

* * *

Спустя три месяца после всего случившегося Матвей вдруг заметил, что его тело вдруг стало приходить в норму. Исчез тремор в конечностях, приступы головокружения и тошноты стали очень редкими, и мышцы начали наливаться силой и приобретать рельеф. Прежде, уже вернувшись из армии, он регулярно посещал тренажёрку и старался держать себя в форме. Так что, едва заметив наступившие улучшения, парень на радостях принялся изводить себя тренировками, торопясь вернуть себе прежние кондиции.

Заметили эти улучшения и родители. Наступившая осень требовала срочно озаботиться заготовкой продуктов на зиму. А главное, пришло время сбора хлеба. Услышав, что Григорий собирается в поле, Матвей сам напросился с отцом. С сомнением посмотрев на него, кузнец задумчиво хмыкнул и, качнув роскошным смоляным с проседью чубом, проворчал:

– Ты литовку-то в руках удержишь?

– С божьей помощью, батя, – хмыкнул Матвей в ответ.

– Добре. Ежели что, хоть по хозяйству управляться будет кому, – махнул Григорий рукой, соглашаясь.

Настасья спорить даже не пыталась. Мужики решали свои дела, и влезать в разговор ей было не след. Только когда отец ушёл проверять телегу, женщина быстро подошла к Матвею и, тронув его за рукав, тихо попросила: