Татьяна Михаль "Детка! Я сломаю тебя!"

Глава 7

Когда весь мир считает тебя чудовищем, ты начинаешь играть эту роль лучше любого актёра. Просто чтобы они не узнали, как тебе на самом деле больно…

* * *

– ДАНИЛ —

«Данил, если ты продолжишь ездить на мотоцикле… и если продолжишь вести такой же безумный образ жизни, как ведёшь, сейчас, то… ты скоро умрешь. Я это вижу. Я вижу смерти людей. И твоя, она самая страшная… Она рядом…»

Её слова вонзились в меня, как отравленные иглы.

Нет, не испугали. Они выбили почву из-под ног. Ту самую хлипкую, пропитанную вином и пылью почву, на которой я стоял все эти годы.

«Ты скоро умрёшь».

Как будто она подслушала тихий, навязчивый шёпот в моей голове, который я сам заглушал рёвом мотора и звоном разбитых бутылок.

Как будто она видела ту самую трещину, что шла через всю мою жизнь, прямо с того пожара.

Мачеха кричала тогда, с искажённым от ненависти и горя лицом:

– Лучше бы ты умёр вместо неё! Миру не нужны такие, как ты! Ты монстр! Бездушный урод! Ошибка! Ты не должен был родиться!

И я стал им.

Стал тем самым монстром.

Я не ценил жизнь, ни свою, ни чужую.

Не создавал ничего прекрасного.

Только рушил.

И вот она, эта девчонка с невозможными глазами, одним своим взглядом и одной фразой поставила меня на колени.

Не физически. Гораздо хуже. Изнутри.

Она как отрава пробралась мне под кожу.

Её слова о мотоцикле, об образе жизни… они звучали, как приговор.

И он разозлил меня до чёртиков, порвал какие-то последние, сгнившие струны в моей душе.

Да кто она вообще такая?!

Мы встретились сегодня, блять, сегодня! И она уже смеет указывать мне, как жить?

Какая-то грёбанная гадалка с университетского курса по искусству?!

Что она знает о боли? О потере? О том, как каждый день просыпаться с мыслью, что ты – ошибка?

Даже если в её бредовой истории есть капля правды… Какое ей дело?

Это, блядь, моя жизнь!

Сломанная, больная, уродливая.

Это мой выбор – сгореть в огне или разбиться об асфальт!

Я, возможно, заслуживаю именно такого конца.

Я самый настоящий монстр.

Монстры не заслуживают спасения.

Они заслуживают того, чтобы их боялись.

Но её слова… и этот взгляд. В её глазах я увидел не страх перед чудовищем.

Я увидел… жалость.

Жалость!

Это было хуже любого оскорбления.

Хуже любого удара.

Это унижало. Это ставило меня ниже, слабее.

Жалость для слабаков, для несчастных, для тех, кого нужно спасать.

Я не несчастный.

Ярость – моё второе имя. Я – разрушительный.

И это всё, что осталось после пожара.

И я возненавидел Милану за этот взгляд.

На миг, чистой, белой ненавистью.

Она резанула меня правдой, а потом посмотрела, как на раненую собаку.

Нет, детка, так не играют.

За такую хрень нужно платить.

Я затащил её в спальню.

Пока нёс на руках, предательски вдыхал её запах.

Это был её персональный запах.

Она пахла… чёртовой, сука, булочкой с сахарной пудрой.

Глупо, инфантильно, до тошноты невинно.

Невозможно сладко.

Я сто лет не ел булочек.

Не позволял себе такой слабости, как сладкие булки.

А сейчас… сейчас я решусь на другую слабость.

Самую опасную.

Я использую её.

И докажу и ей, и себе, что жалости здесь не место.

Что с такими, как я, моральными уродами, нельзя вести себя, как с нормальными людьми.

Чревато. Больно. Унизительно.

Когда я бросил её на кровать и начал срывать с себя одежду, я не видел перед собой Милану.

Я видел своё отражение в её испуганных глазах – то самое чудовище, которым меня называли.

И я великолепно играл эту роль.

Играл отчаянно, яростно, с надрывом.

Каждый резкий жест, каждое грубое слово – это был мой щит.

Моё – «отойди от меня, я опасен».

Моё – «не смей жалеть меня!»

– Я тебя трахну, – бросил коротко и резко, чтобы поняла, что я не шучу.

Это будет не секс.

Это будет казнь.

Казнь за её наглость, за её проникновение в мою голову, за то, что она заставила меня на секунду усомниться в своём праве на самоуничтожение.

А потом она сказала «нет».

Не закричала.

Не заплакала.

И встала с кровати.

Потом посмотрела на меня так, будто видела не разъярённого зверя, а того пацана, который до сих пор горит в том пожаре, и произнесла тихо, но её шёпот прозвучал как выстрел:

– Ты не сделаешь этого.

И все мои приготовления, вся моя ярость, весь этот театр жестокости, рухнули в одно мгновение.

Потому что она не испугалась монстра. И от этого стало ещё страшнее.

* * *

– Глупая. Какая же ты глупая, – выдавил я, заставляя себя рассмеяться.

Звук вышел грубым, искусственным, как скрежет металла.

Я ждал, что она отпрянет.

Заплачет.

Побежит.

А она взяла и подошла ко мне.

И сделала ещё шаг.

Слишком близко от меня.

Ещё один.

Оказалась так близко, что я снова учуял этот дурацкий, сладкий запах.

Она подняла руки, и я увидел, как её пальцы тянутся к моей груди, к шрамам, которые я никогда никому не показывал добровольно.

Инстинктивно, я перехватил её запястья.

Сжал так, что, наверное, было больно.

Моё лицо было в сантиметрах от её.

– Какого хрена ты делаешь? – прошипел я, и в голосе зазвучала настоящая, животная растерянность.

– Обнять тебя хотела… – прошептала она.