Я увидел, как бледные веки горбуна опустились, а лицо вытянулось.
– Мы были похожи на Давида и Ионафана, – заявил он. – Я отдал бы свою правую руку за Еноха, а он умер бы за меня.
– Он и умер! – воскликнул Эбнер.
Я увидел, как горбун вздрогнул и, чтобы это скрыть, наклонился и засунул ствол яблони чуть дальше в камин. Взметнулось облако искр. Порыв ветра распахнул незакрепленную створку окна у нас за спиной и потряс ее, как будто некто, оставленный снаружи, в гневе ломился в дом. Когда горбун выпрямился, Эбнер продолжал:
– Если вы так любили своего брата, вы окажете ему эту услугу – подпишете документ.
– Но, Эбнер, – возразил Гоул, – не такова была воля брата. По закону его дети получат наследство после моей смерти. Неужели они не могут подождать?
– А вы подождали? – спросил Эбнер.
Горбун вскинул голову.
– Эбнер, что вы хотите этим сказать?
Он впился взглядом в лицо моего дяди в поисках ответа, но не нашел – лицо Эбнера было строгим и спокойным.
– Я хочу сказать, что один человек не должен быть заинтересован в смерти другого.
– К чему вы клоните? – спросил Гоул.
– К тому, что у кого-то может возникнуть искушение вмешаться в провидение божье и выполнить работу господа за него.
Гоул истолковал этот намек в свою пользу.
– Вы имеете в виду, что дети брата могут пожелать моей смерти?
Ответ дяди Эбнера меня поразил.
– Да, именно это я и имею в виду.
– Старина, вы меня смешите! – вскричал горбун.
– Смейтесь сколько угодно, но я уверен, что ваши племянники не будут смотреть на дело так, как смотрим мы.
– Кто это «мы»? – спросил Гоул.
– Мой брат Руфус, Элнатан Стоун и я.
– Итак, – сказал горбун, – вы, джентльмены, придумали, как спасти мне жизнь. Я вам крайне признателен. – Он отвесил нелепый, издевательский поклон. – И как же вы намереваетесь ее спасти?
– Убедив вас подписать документ, – ответил Эбнер.
– Благодарю! – воскликнул горбун. – Но мне не хочется спасать свою жизнь таким образом.
Я думал, что дядя Эбнер даст какой-нибудь резкий ответ, но вместо этого он заговорил медленно и даже неуверенно:
– Другого выхода нет. Мы решили, что позорное клеймо вашей смерти, опороченное имя семьи и весь этот скандал в конечном итоге причинят детям больше вреда, чем потеря поместья, если вы останетесь в живых. Но мне ясно, что дети будут другого мнения. И мы обязаны будем им это объяснить, если вы не подпишете документ. Ни мой брат Руфус, ни Элнатан Стоун, ни я не вправе решать такой вопрос.
– Какой вопрос? – спросил Гоул.
– Жить вам или умереть, – ответил Эбнер.
Лицо горбуна стало суровым и решительным. Он сел в кресло, поставил трость между колен и посмотрел моему дяде в глаза.
– Эбнер, – сказал он, – вы говорите какими-то загадками… Скажите прямо – вы думаете, что я подделал завещание?
– Нет, я так не думаю, – ответил Эбнер.
– И ни один человек не подумал бы так! – воскликнул горбун. – Оно написано рукой моего брата, каждое слово, а кроме того, в моем доме нет ни чернил, ни бумаги. Я веду подсчеты на грифельной доске, а когда мне надо кому-то что-то сказать, просто еду и говорю.
– И все же за день до смерти брата вы купили у почтмейстера несколько листов писчей бумаги.
– Купил, – согласился Гоул, – как раз для брата. Енох хотел сделать кое-какие расчеты карандашом. У меня есть бумага с этими цифрами.
Он встал, подошел к столу и принес несколько листов.
– И все же, – сказал дядя Эбнер, – его завещание написано на листе писчей бумаги.
– А почему бы и нет? – спросил Гоул. – Разве она не продается в каждом магазине Мексики?
То была чистая правда, и Эбнер забарабанил пальцами по столу.
– Что ж, – сказал Гоул, – мы опровергли одно подозрение, взглянув ему прямо в лицо; давайте опровергнем другое. Что такое вы увидели в смерти моего брата, что заставило вас призадуматься?
– Почему он решил покончить с собой в вашем доме? – спросил Эбнер.
– Я не знаю.
– Вот что я скажу – мы нашли на теле вашего брата кровавый отпечаток руки.
– И все? Больше вы ничего не нашли?
– Больше ничего, – сказал Эбнер.
– Ну и ну! – вскричал Гоул. – По-вашему, это доказывает, что я его убил? Позвольте мне ответить на ваши мерзкие подозрения. Разве руки моего брата не были измазаны его кровью и разве на постели не осталось отпечатков его пальцев там, где он цеплялся за нее в предсмертных судорогах?
– Так все и было.
– А увидели ли вы в кровавом следе то, что позволило вам определить, что он сделан определенной рукой… – Горбун растопырил пальцы. – Например, моей рукой?
– Нет, – ответил дядя Эбнер.
По лицу Гоула я понял, что он торжествует. Теперь он узнал все, что было известно Эбнеру, и больше его не боялся. Против горбуна не имелось никаких улик, даже я это понимал.
– А теперь убирайтесь из моего дома! – закричал он. – Я больше не желаю с вами разговаривать. Убирайтесь!
Эбнер не пошевелился. Последние пять минут он что-то делал, но я не мог разглядеть, что именно, потому что он сидел ко мне спиной. Теперь он встал, подошел к столу, стоящему сбоку от кресла Гоула, и я увидел, чем дядя занимался. Он затачивал гусиное перо! Дядя Эбнер положил перо на стол, рядом поставил чернильницу, развернул принесенный с собой документ, обмакнул перо в чернила и протянул Гоулу.
– Подпишите здесь!
Горбун с проклятием вскочил на ноги.
– Убирайтесь со своей проклятой бумагой! – закричал он.
Эбнер не пошевелился.
– После того, как вы подпишете.
– Подпишу? – воскликнул горбун. – Да скорее я увижу вас, вашего брата Руфуса, Элнатана Стоуна и всю вашу компанию в аду!
– Гоул, – сказал Эбнер, – вы наверняка увидите всех, кого можно увидеть в аду!
По поведению дяди я понял, что дело движется к развязке. Он схватил завещание и конверт, которые Гоул вынул из своего секретера, и протянул горбуну.
– Вы сказали, что завещание и конверт были подписаны в одно и то же время. Смотрите! Конверт подписала спокойная и уверенная рука, но рука, написавшая завещание, дрожала. Посмотрите, как дергаются и пляшут буквы! Я объясню, почему. Вы сохранили конверт от какого-то старого письма, но завещание было написано в этом доме – написано в страхе! – и в то самое утро, когда умер ваш брат… Слушайте: когда Элнатан Стоун отошел от кровати вашего брата, Гоул, он споткнулся об угол ковра. Нижняя сторона ковра была испачкана чернилами в том месте, где разбилась бутылка. Я дотронулся до ковра пальцем, и ковер все еще был мокрым.
Горбун начал выть и рычать, как загнанный в угол зверь. Я в ужасе укрылся с головой дядиным пальто. Крики Гоула разносились по пустому дому, адским крещендо сливаясь с голосами ветра, им аккомпанировал мокрый снег, резко бьющий по оконным стеклам, стаккато расшатанной черепицы и свист дымохода – словно пальцы дьявола извлекали звуки из диковинных инструментов.
Все это время Эбнер стоял, глядя на горбуна сверху вниз – неумолимая, мстительная Немезида – и глубокий голос дяди не изменился ни на йоту:
– Но мы и без чернильного пятна знали, что вы убили своего брата! Мы поняли это, когда стояли у его кровати. «Посмотрите на кровавый отпечаток ладони», – сказал Руфус. Мы посмотрели… И поняли, что отпечаток оставлен не рукой Еноха. А знаете, как мы это поняли, Гоул? Я вам объясню… Кровавый отпечаток на правой руке вашего брата был отпечатком правой руки!
Гоул подписал бумагу, и на рассвете мы уехали. Дядя взял с горбуна обещание, что он в тот же день явится к нотариусу и подтвердит свою подпись, но он не явился – ни в тот день, ни в последующие. Когда же Эбнер отправился за ним, он увидел, что Гоул раскачивается в петле на своем вязе.
3. Ангел господень
Я сразу подумал, что мой отец сильно рискует, но кто-то же должен был отправиться в путь, а меня заподозрили бы в последнюю очередь. То была дикая местность – никаких банков, а нам требовалось заплатить за скот, значит, кому-то предстояло отвезти деньги. За моим отцом и дядей всегда следили. Думаю, отец принял правильное решение.
– Эбнер, – сказал он, – я собираюсь послать Мартина. Никому и в голову не придет, что мы доверим такие деньги ребенку.
Мой дядя барабанил пальцами по столу и притоптывал. Он был холостяком, суровым и молчаливым. Но он умел говорить… И, когда он начинал говорить, его приходилось слушать до последнего слова, и за каждое свое слово он отвечал.
– Если Мартина перехватят, – продолжал мой отец, – мы только потеряем деньги, но если перехватят тебя, без покойника не обойтись.
Я понял, что отец имеет в виду. Он имел в виду, что никто не сможет отобрать деньги у Эбнера, если только не пристрелит его.
Тут я должен сказать еще несколько слов о моем дяде Эбнере. Он был одним из тех суровых, глубоко религиозных людей, которых породила Реформация. Он всегда носил в кармане библию и читал ее при каждом удобном случае. Однажды толпа в таверне Роя попыталась посмеяться над ним, когда он достал эту книгу и сел у камина, но насмешки кончились очень быстро. По завершении драки Эбнер заплатил Рою восемнадцать серебряных долларов за сломанные стулья и стол – и остался единственным человеком в таверне, который сумел уехать верхом. Эбнер принадлежал к воинствующей церкви, и его бог был богом войны.
Вот так отец и дядя и порешили отправить с деньгами меня. Зеленые бумажки упаковали, завернули в газету, положили в пару седельных сумок, и я отправился в путь. Мне тогда было лет девять и все было не так плохо, как вы, возможно, решили. В девять лет я мог целый день скакать верхом почти на любой лошади. Я был крепок, как кожаный ремень, и хорошо знал места, в которые направлялся, так что не стоит представлять себе маленького мальчика, катающего обруч в парке.
Стояла ранняя осень. Ночью глинистые дороги подмерзли, к полудню оттаяли и их развезло. Мне предстояло остановиться в таверне Роя, к югу от реки, и продолжить путь утром.
Время от времени мне встречался какой-нибудь погонщик скота, но никто не догонял меня почти до захода солнца, когда позади раздался конский топот. Я узнал всадника – скотовода по имени Дикс. Когда-то он занимался перегоном скота, но ему очень не везло. Его партнер, Алкир, скрылся с крупной суммой денег, авансом выплаченной скотоводами. Это разорило Дикса; ему пришлось отдать скотоводам свою землю, которой было не так уж много. После он перебрался через горы к дальней родне, собрал довольно крупную сумму денег и купил большой участок пастбищной земли. Но иностранные истцы подали на него в суд из-за каких-то старых прав на эту землю, и он потерял весь участок и деньги, которые за него заплатил. Он женился на нашей дальней родственнице и жил на ее землях, примыкавших к владениям моего дяди Эбнера.
Дикс, казалось, удивился, увидев меня на дороге.
– О, это ты, Мартин, – сказал он. – Я думал, на север поедет Эбнер.
В девять лет человек уже неплохо соображает, и я знал, что никому не надо рассказывать о своих планах.
– Отец хочет, чтобы в этом месяце скот за рекой перегнали на новое пастбище, – непринужденно ответил я. – И я еду, чтобы передать его распоряжения пастухам.
Дикс оглядел меня с ног до головы и постучал костяшками пальцев по седельным сумкам.
– У тебя много багажа, мой мальчик.
Я со смехом пояснил:
– Фураж для лошадей. Вы же знаете моего отца! В обеденное время лошадь обязательно нужно накормить, но человек может и подождать.
Мне никогда не нравился Дикс с его нерешительными, извиняющимися манерами и хитрым лицом, но в дороге радуешься любой компании, и мы разговорились о пустяках. Дикс сказал, что направляется в Тен-Майл-Кантри; после я всегда думал, что именно туда он и собирался.
Примерно в миле от таверны дорога сворачивала на юг.
Чуть позже мимо нас галопом промчался погонщик Маркс, который жил за владениями дяди Эбнера, – он скакал изо всех сил, чтобы успеть домой до наступления ночи. Маркс окликнул нас, но не остановился. Он окатил нас потоком грязи, и Дикс его обругал. Никогда еще не видел такого злобного лица. Наверное, это впечатлило меня потому, что на губах Дикса обычно играла ухмылка, а когда такое лицо искажается злобой, зрелище не из приятных.
После он долго ехал молча, опустив голову и теребя пальцами подбородок, как человек, пребывающий в замешательстве. На перекрестке Дикс остановился и некоторое время сидел в седле, глядя перед собой. Я оставил его и поехал дальше, но у моста он меня догнал и сказал, что решил поужинать, прежде чем продолжить путь.
Таверна Роя состояла из одной большой комнаты и чердака, который хозяин сдавал путникам, желающим заночевать. Узкий крытый проход соединял комнату с домом, где жил Рой со своей семьей, и обычно мы вешали свои седла на деревянные колышки в этом переходе. Бывало, на стене висело столько седел, что не оставалось места для еще одного, но сегодня вечером кроме нас с Диксом в таверне больше не было посетителей. Когда я забрал с собой седельные сумки в большую комнату, а после поднялся с ними по лестнице на чердак, Дикс хитро посмотрел на меня, но ничего не сказал. Если уж на то пошло, он вообще почти не раскрывал рта.
Было холодно; когда мы добрались до таверны, дорога начала подмерзать. Рой развел в очаге большой огонь. Я ушел из комнаты раньше Дикса и лег, не раздеваясь, потому что постели здесь представляли собой матрасы, набитые пшеничной соломой, покрытые телячьими шкурами. Для лета такие постели вполне годились, но в такую ночь на них было холодно даже под тяжелыми домоткаными покрывалами в крупную белую и черную клетку.
Подложив седельные сумки под голову, я сразу заснул, но внезапно проснулся. Мне показалось, что на чердаке горит свеча, но потом я понял, что вижу отблеск горящего внизу огня, пробивающийся сквозь щель в полу. Я лежал и смотрел на этот отблеск, натянув покрывало до подбородка. Вскоре я начал удивляться, почему огонь горит так ярко. Дикс, наверное, уже уехал, а ведь по обычаю уходящий последним должен погасить очаг. Не было слышно ни звука. Сквозь щель ровным потоком лился свет.
Вскоре мне пришло в голову, что Дикс забыл об очаге и мне следует спуститься и разгрести угли. Рой всегда велел нам это делать, когда уходил спать.
Я встал, завернулся в большое покрывало, подошел к лучу света и заглянул в щель в полу. Мне пришлось лечь, растянувшись во весь рост, чтобы приложить глаз к щели, и я увидел, что ореховые поленья превратились в раскаленные угли, которые светились, как в топке.
Перед камином стоял Дикс. Он протягивал к огню руки и поворачивался то так, то эдак, словно замерз до костей; но, несмотря на холод, когда его лицо оказалось на свету, я увидел, что оно покрыто капельками пота.
Я никогда не забуду это лицо. На губах Дикса застыла улыбка, но натянутая; веки были опущены, зубы стиснуты. Однажды я видел собаку, отравленную стрихнином, она выглядела очень похоже.
Я лежал, наблюдал… И мне казалось, что нечто могущественное и злое, обитавшее в этом человеке, пытается изменить его лицо по своему образу и подобию. Вы не представляете, как меня заворожило зрелище дьявольского труда – лицо Дикса мялось, словно податливый материал, по нему струился пот. И в то же время этому человеку было холодно – он жался к огню, протягивал к нему руки и поворачивался. Казалось, тепло не может проникнуть в его тело, не может его согреть, как не могло бы проникнуть в ледяную глыбу и согреть лед. Пламя как будто одновременно обжигало Дикса и оставляло его холодным – а ему было отчаянно холодно! Я чуял, что от него уже несет горелым, но он был бессилен против дьявольского холода. Я сам начал дрожать, хотя и завернулся в тяжелое покрывало.
Зрелище было притягательным и жутким; я как будто заглядывал в палату какого-то отвратительного родильного дома. Комнату заливал ровный красный свет камина, там не двигалась ни одна тень и царила тишина.
Мужчина снял сапоги и беззвучно скорчился перед огнем. Это было похоже на жуткие истории об одержимости или о том, что творят с человеком наркотики. Я уж думал – он сгорит заживо, потому что одежда его дымилась. Как при этом он мог так мерзнуть?
И тут все закончилось! Я не видел, как, хотя лицо Дикса было освещено ярким огнем, но внезапно он как будто овладел собой и отступил от очага. Сказать по правде, теперь я боялся на него смотреть. Не знаю, кого я ожидал увидеть, но я сомневался, что увижу того, кого все знали как Дикса.
Что ж, в комнате все-таки был Дикс, но не тот, которого я знал. В прежнем Диксе было нечто извиняющееся, нечто нерешительное, нечто подобострастное, и все эти качества отражались на его лице. Но в нынешнем Диксе не было ничего подобного. Его лицо сделалось решительным, исчезла вялость в чертах, исчез бегающий взгляд. Теперь он держался храбро и твердо, и я боялся его так, как не боялся в этом мире еще ни одного человека. Нечто, прятавшееся в нем, маскировавшееся за его прежней личиной, прибегавшее к уловкам, чтобы не быть узнанным, теперь вырвалось наружу и придало его чертам отвратительную смелость.
