Перевожу взгляд на свою ладонь, пульсация в которой начала утихать одновременно с хлопком закрывшейся двери. Внимательно ее рассматриваю и не вижу ничего необычного. Никаких ран или следов от укусов насекомых. Никаких порезов, могущих вызвать болезненные ощущения. Странное дело.
Кручу бабушкино колечко на безымянном пальце и решаю снять его – в этом пальце боль была самой сильной. Может, от кольца у меня появилась аллергия? Все-таки это дешевый сплав с непонятно какими добавками, кто знает, какую реакцию он может вызвать.
Тяну серебристый ободок с пальца, но он и не думает сдвинуться. Снова тяну, и опять безрезультатно! Колечко свободно крутится на пальце, но сниматься отказывается наотрез – стоит потянуть его, чтобы снять, и кольцо намертво приклеивается к коже.
Уже и ногтями пытаюсь подцепить, и зубами тяну – результата ноль! Кольцо как будто сопротивляется моим усилиям. Мистика какая-то… Устало опускаю руки и прикрываю глаза – надо успокоиться. Сейчас я передохну и придумаю, как мне его снять.
Раздавшийся справа от кровати шорох заставляет меня распахнуть глаза. Настороженно оглядываю комнату: кроме меня, никого нет. Однако шорох повторяется, и теперь я засекаю источник звука – консольный столик на гнутых ножках, стоящий у стены. Пока я смотрю на него, кусок боковой поверхности подстолья дергается и начинает сам по себе медленно выдвигаться вперед. На пять сантиметров, на десять, и тут…
Из образовавшейся темной щели на меня смотрят два глаза. Больших, красивых, фиолетового цвета. Обрамляющие их длинные ресницы хлопнают раз, другой, и тонкий голосок шепчет:
– Мадам одна? Господин Варбрель ушел?
Ошарашенная, я с трудом киваю – что-то сказать у меня просто не получается. После моего кивка фиолетовые глаза начинают радостно сиять, панель еще чуть-чуть выдвигается вперед, и из щели лезет… Сначала, вытянувшись и сплющившись, вылезает черненькая курчавая голова. Затем тонкая рука с двумя локотками. Следом вторая ручка. Потом туловище в серенькой тунике…
Пока я хлопаю глазами, из ящика на пол вытекает вся целиком моя тинка. Встает на тоненькие ножки в тряпичных тапочках и как ни в чем не бывало пищит:
– Тинка, которая готовит мадам обед, спрашивает, можно ли подавать мадам обед?
Я открываю рот и… начинаю ругаться. Матом! Вообще, я не матерюсь. Вот совсем – не приучена, да и не умею. Думала, что не умею. Но сейчас эти некрасивые слова сами льются из меня. Много и разные. На букву «б« и на букву «п». А уж на ту самую «х» я выдаю не меньше пяти штук, в таком шоке от увиденного нахожусь…
Все это время тинка внимательно меня слушает, и с каждым моим словом в глазах у нее все сильнее разгорается восторг. Когда я замолкаю, девочка складывает ручки на груди и с придыханием спрашивает:
– Это магические заклинания из мира мадам, да? Такие красивые слова! Мадам расскажет, что это за колдовство? Защитное, сотворяющее, смертоносное, оживляющее? А может, портальная магия? Или магия призыва?
– Все сразу… – кое-как выдавливаю из себя. – И сотворяющее, и оживляющее, и портальное: так послать можно, что потом с собаками не найдут. Ну, и защитное, при необходимости…
Я замолкаю, переводя взгляд то на тинку, то на узенькое подстолье консоли, пытаясь сопоставить их размеры.
– Почему ты оттуда вылезла?.. Ты же в дверь вышла. Как, вообще, ты там поместилась?! – я тыкаю пальцем в консоль, где боковая панель уже задвинулась, и столик стоит как ни в чем не бывало. Словно это не из него сейчас вылезла целая тинка!
– Тинки всегда выходят через дверь, а заходят, как получится, – лучась счастьем, отвечает волшебное существо.
– А… а через дверь вы не заходите?
Черненькое существо отрицательно мотает головой.
– Тинки не могут заходить через дверь. Только выходить.
– Не получается? – оторопело интересуюсь я.
– Не положено, – она огорченно вздыхает.
– А-а-а! – тяну я многозначительно, словно мне сразу все стало понятно.
Ну, не положено и все, что такого-то? У нас, вон, нельзя на красный свет дорогу переходить и пальцы в розетку совать. У них заходить в двери не рзрешается. В каждой избушке свои погремушки, как говорится.
– Тинка, которая готовит для мадам обед, спрашивает, можно ли подавать мадам обед? – повторяет девочка свой вопрос.
– Подавайте, – вздыхаю я. – Раз завтрак пропустила, нужно пообедать. И вообще, пора вставать и разбираться, куда и зачем меня занесло. И кто со мной это сделал.
Тинка лучезарно улыбается и идет было к двери. Но в какой-то момент останавливается и, глядя на меня бесхитростными глазами, пищит:
– Мадам хорошо сделала, что не приняла клятву господина Варбреля. Она убила бы мадам…
Глава 6. Выход – это тот же вход, если идти наоборот
– Что?! – ахаю я. – Как… как убила?! С чего ты это взяла?
– Я слышала, как другие тинки об этом говорили.
– Ты обманываешь меня? Или специально пугаешь?
– Что вы, мадам! – тинка удивленно хлопает ресницами. – Тинка мадам не может обманывать мадам. Пугать тоже не может.
– А ну-ка, рассказывай! – требую я.
Тинка переступает тонкими ножками, сжимает пальчики в кулачки и начинает торопливо бормотать:
– Я еще маленькая была и плохо помню, как умерла предыдущая мадам. Но другие тинки об этом много говорили, а я слушала. Они говорили, что предыдущая мадам приняла клятву господина Варбреля и скоро умерла.
– Как скоро? – я сглатываю сухой комок в горле.
– Совсем скоро. Месяц или немного больше. Магию смерти трудно пережить.
Я снова закрываю глаза: не хочу здесь оставаться! Верните меня обратно!
– А до этого умерла самая первая мадам, очень давно, я только родилась, – продолжает «добивать» меня девочка. – Но вы не умрете, и тинка очень рада этому!
Девочка снова умильно на меня смотрит и, пока я прихожу в себя, исчезает за дверью. Я сползаю головой на подушку и лежу, таращась в покрытый лепниной потолок. Вот это я попала! В замок Синей Бороды, похоже – две мадам до меня померли, если тинка не сочиняет.
Зажмуриваюсь, в дурацкой надежде, что когда открою глаза, то увижу свою гримерку или сцену, на которой должна играть Офелию. Вдруг все это мои галлюцинации? Хотя откуда бы им взяться? Как сказала тинка, я пришла к ним порталом. Значит, все это реальность…
– Тук-тук, мадам. Обед пожаловал! – звучит женский голос, и дверь комнаты распахивается.
На пороге стоит дородная женщина с подносом в руках.
– Я могу зайти, мадам?
– Да… заходите, пожалуйста, – я сажусь и смотрю на женщину.
Обычную женщину средних лет. С обычными, однолоктевыми руками и полненькими ногами. Носом-пуговкой на круглом румяном лице и широко улыбающимся ртом с нормальным количеством зубов!
– Вы человек? – спрашиваю осторожно, пока она идет к кровати.
– Да, мадам, – женщина кивает, аккуратно устраивая передо мной поднос на ножках, заставленный тарелками.
– Приятного аппетита, мадам, – желает мне и поворачивается к выходу.
– Постойте! Я думала, в замке только тинки служат… – останавливаю я женщину.
– Люди тоже есть, надо ведь, кому-то еду разносить по комнатам. Или вдруг еще что занести потребуется: мебель там, или ковер какой. Грязное белье в прачечную доставить, продукты на кухню. Тинки ведь не могут войти через дверь…
– Да, это большое неудобство, – соглашаюсь.
Женщина добродушно улыбается и теребит конец веревки, подпоясывающий ее тунику. Туника у нее не серая, как у тинки, а синяя, но веревка по виду такая же. Тут еще не придумали нормальные пояса и ремни?
– Как вас зовут? Вы всегда будете приносить мне еду?
– Меня зовут Маана, мадам. Я буду приносить вам только обеды. На завтрак и ужин вы будете выходить в столовую, так господин Варбрель распорядился, – охотно отвечает женщина.
– Расскажите, кто он, этот Варбрель?
Маана на мой вопрос бледнеет, опускает глаза и, пробормотав: «Простите, мадам, меня будут ругать, если я задержусь у вас», – выскакивает из комнаты.
Я провожаю ее взглядом и задумываюсь: «Похоже, его все тут боятся, этого типа с мечом, клятвами и неприятными глазами. Надо выяснить про него побольше и держать с ним ухо востро. И срочно разобраться, с какой целью я здесь очутилась – пришла порталом, как сказала тинка».
Пока я размышляю, незаметно съедаю почти всю еду с тарелок: похожую на кукурузную кашу с какими-то кисло-сладкими ягодами, нарезку из нескольких видов сладковатых сыров. Еще съедаю чашку йогурта, тоже сладкого. Пирожок с начинкой из ягод запиваю сладким напитком, по вкусу что-то среднее между цикорием и какао. Вкусный обед, хотя больше похож на завтрак, на мой взгляд. И очень сладкий – надо будет попросить у тинки, которая «готовит обед мадам» класть в еду поменьше сахара.
У окна раздается шуршание и из-за шторы вытекает моя тинка. Надо бы ей имя дать, а то ерунда какая-то: «тинка, которая служит мадам»!
– Мадам желает принять ванну? – девочка забирает у меня поднос с пустыми тарелками и ставит на злополучную консоль, так перепугавшую меня недавно.
– Ванну желаю, – соглашаюсь я и поднимаюсь с кровати. – Еще в туалет бы сходить. Куда идти?
– Сюда, мадам, – тинка толкает неприметную дверь в стене. Спокойно проходит в образовавшийся проем и оттуда пищит:
– Одну минуту, мадам. Я открою воду в ванне и вернусь помочь вам снять ночную сорочку.
Интересно, а кто помог мне ее надеть, эту сорочку, пока я была без сознания?
– Давайте, мадам, помогу вам раздеться, – девочка снова появляется в спальне и тянется к моему бело-розовому одеянию до пят.
– Подожди, милая, – останавливаю ее. – Ты ведь сейчас зашла в спальню. А перед этим зашла в ванную! Что же ты говоришь, что тинки не могут этого делать?
Девочка распахивает на меня фиолетовые глазищи и изумлено произносит:
– Что вы, мадам! Я не зашла в спальню – я вышла из ванной.
– А-а-а! – тяну я с умным видом. – Тогда, конечно, понятно! Выйти из ванной в спальню, это совсем не то же самое, что зайти в спальню из ванной. Это совсем-совсем другое!
– Мадам такая умная! – совершенно искренне восхищается девочка и чуть в ладоши не хлопает от радости.
Так, надо срочно помыться, одеться и отправляться на разведку: разбираться с местными реалиями, где с «зайти» и «выйти» какая-то белиберда происходит, и все носят толстые веревки на поясе. А еще мадамы регулярно помирают.
Только сначала дам тинке имя.
– Послушай, как тебя мама в детстве называла? – обращаюсь я к девочке. – У тебя ведь есть мама?
Сверкают белоснежные многорядные зубки:
– Конечно, мадам, у меня очень добрая и красивая мама. Это она готовит вам обед. Вкусно ведь было?
Я киваю, что да, вкусно. И очень сладко…
– Мама звала меня «тинка – бусинка», – произносит девочка счастливым голоском.
Бусинка? Ну, нет, у нас так комнатных собачек называют.
– Послушай, я хочу дать тебе имя. Твое собственное, личное имя. Поняла? Тебя будут звать…
Я внимательно рассматриваю ее. Черненькая, круглолицая, тоненькая и длинненькая. Еще добрая, судя по всему, несмотря на жуткие акульи зубы.
О, акула – Акулина! Может, так назвать?
Ну, нет, буду говорить: «Акулина», и вздрагивать, вспоминая три ряда остро заточенных клыков. Не годится. У меня и так нервы натянуты до предела, не стоит добавлять себе раздражителей.
Так-с, тинка… Что в рифму идет? Тинка – Динка – Пинка – Полинка. Что еще? Тинка – резинка – картинка – корзинка – картонка – собачонка… Почти Маршак со своим детским стишком выходит. Все не то…
– Пятница! – торжественно объявляю преданно глядящей на меня девочке. – Ты будешь Пятницей.
То, что нужно! Тем более, я попала сюда аккурат в этот день недели, а девочка чем-то похожа на единственного друга Робинзона Крузо: черненькая, наивная, преданная…
– Пи-ят-ни-сся… – по слогам выговаривает незнакомое слово тинка. – Мадам хочет дать мне имя? Пиятнися?
– Да, Пятница. Это твое личное имя, – повторяю твердо. – Я тебе его дарю.
Некоторое время новоокрещенная Пятница стоит, хлопая на меня глазами. Потом вдруг закрывает лицо руками и, тоненько взвыв, кидается прочь из комнаты. Я остаюсь смотреть на захлопнувшуюся за ней дверь и с ужасом думаю, что сделала что-то плохое.
Вдруг нельзя тинкам давать имена? Что, если это убьет девочку? Или еще какой-то вред нанесет, а я полезла со своей инициативой, куда не просят!
Ой-ой! Натворила я дел, похоже!
Ноги вдруг становятся ватными. Колени подгибаются, и я шлепаюсь попой обратно на кровать. Несколько секунд сижу, ничего не видя перед собой, потом складываюсь пополам, утыкаюсь лицом в ладони и начинаю рыдать…
Не знаю, сколько я так сижу, проливая слезы. Плачу от переживаний за тинку, которой по неведению сделала что-то плохое. От страха за себя и свое непонятное положение. От ждущей меня неизвестности, которая страшит больше самого откровенного кошмара. В общем, от всего сразу.
– Мадам, – врывается в мои всхлипы тоненький голосок.
