Развод с императором. Лед истинности
Кристина Юрьевна Юраш
Я кричала правду. Но кому нужна правда, когда есть идеальная ложь?
Ложь о том, что изменила мужу с его родным братом, родила ребенка и убила малыша!
Пока я доказывала невиновность, мой единственный свидетель – верная фрейлина – была убита. Ребёнок, которого я спасала, найден мёртвым. А брат императора клянётся на крови предков: «У нас любовь. Это наш ребёнок».
Меня остригли налысо. Провели по столице в позорном шествии. Толпа бросала в меня лёд и камни. А он смотрели молчал.
В момент, когда топор занесли над моей шеей, моё сердце просто… замёрзло.
Правда появилась слишком поздно. Мое сердце – лед. Мой редкий дар стихийной магии направился против меня самой.
Он пытается вернуть меня: приносит книги, греет мои руки, шепчет «прости».
Но как растопить то, что замёрзло от его же недоверия? Ведь если лед не растопить, я умру. И император это знает.
А в тенях смеётся тот, кто всё подстроил.
Тот, чья ложь разрушила нашу истинность.
Тот, кто готов убить весь мир, чтобы я стала его.
Кристина Юраш
Развод с императором. Лед истинности
ПРОЛОГ
– Мало того, что ты изменила мне с моим братом, пока я воевал, так еще родила от него ребенка! Это – позор! – голос Иареда обрушился на меня, как глыба льда с горной вершины.
В его холодных глазах не было гнева. Была агония. Та самая, что рвёт душу изнутри, когда любовь превращается в пепел за одну секунду.
Холод впился в кожу шеи раньше, чем я успела осознать смысл слов. Он пропитывал каждый вдох, который я делала, пытаясь не задохнуться от слёз, застрявших комом в горле.
У меня сейчас было такое чувство, словно меня раздели прилюдно, лишив права на правду!
Язык прилип к нёбу, а я все еще не могла отойти от мысли: «Как он вообще мог такое подумать?! Как он мог заподозрить меня в неверности? Кем он меня считает?»
Позор.
Слово, выжженное раскалённым железом. Теперь оно стало моей кожей, моим дыханием, моим именем. Оно впиталось в роскошные стены покоев, в ткань бархатного платья, расшитого жемчужинами, в каждый вдох, который я делала, пытаясь не задохнуться от слёз.
Пять минут назад дверь моих покоев открылась с грохотом. На пороге стоял мой муж, мой император, мой дракон.
Высокий, широкоплечий. В плаще. Его волосы – тёмные, как ночь над горными вершинами, – были растрёпаны ветром долгого полёта, словно новость застала его внезапно, и он бросил всё, сорвался и прилетел. А глаза… О боги, его глаза. Серебристо-голубые, с вертикальными зрачками, как у змеи, готовой ужалить. В них не было гнева. Была смерть. Та самая, что он сеял на поле боя. В его руках было сжато письмо.
За спиной императора в коридоре толпились придворные. Не скрывая любопытства. Не пряча усмешек. Они радовались. Каждый их вдох был глотком моего позора, который для них слаще самых изысканных вин. Каждый шёпот – камнем, брошенным в мою спину.
Но они так и не осмелились переступить порог моих покоев.
Как стервятники они выглядывали из коридора, жадно вбирали каждую деталь моего унижения. Их шёпот сливался в единый гул, от которого закладывало уши и кровь стучала в висках: «Вот она, наша святая императрица…» «А говорила, что верна… А вон как оказалось! Недаром же она сначала была невестой брата императора! А чувства-то остались!».
– Молчать! – страшным голосом приказал император, глядя на придворных.
Шепот моментально стих.
Все знали. Одно слово – и можно было лишиться всего. Власти, титула, денег и головы.
Но даже слова дракона не могли погасить жадный блеск в глазах и нетерпеливое предвкушение продолжения скандала.
– Это – не мой ребенок! – гордо произнесла я.
Я вспомнила, что было в этой комнате ещё полчаса назад. Запах крови и лаванды. Тёплый вес младенца на моих руках. Голос моей преданной фрейлины, Брины Лейф, дрогнувший от слёз благодарности:
“Спасибо вам, моя госпожа, что скрыли мой позор… Я чувствую себя лучше… Я так благодарна, что Вы приняли роды… Что Вы выходили меня… Что никому не рассказали о моем бесчестье… Я уже нашла для сына хорошую кормилицу… ”.
Она стояла в дверях в тёплом плаще с капюшоном и прижимала к груди драгоценный свёрток, с которым не хотела расставаться. Но выбора у нее не было.
– Я жду объяснений! – холодный, резкий голос мужа вырвал меня из воспоминаний, заставив вернуться к унизительной реальности.
Мне было нервно и тошно при мысли о том, что любое моё оправдание выглядит в его глазах как новая ложь. И каждая моя попытка быть честной лишь укрепляла его подозрения.
Как я могла объявить при всех, что тайно принимала роды у преданной фрейлины, беременной от брата императора? Что обещала спасти её честь, сохранив позор в тайне?
Я дала слово императрицы, что никто не узнает о том, что брат императора три дня назад стал отцом.
И сейчас на одной чаше весов была я. На другой – репутация обесчещенной девушки, чья жизнь будет разрушена из-за сиюминутной прихоти брата императора.
Что-то внутри подмывало сказать правду, чтобы прекратить этот позор. Но очистив своё имя, я запятнаю чужое.
Тогда на репутации моей бедной Брины можно будет поставить крест. Она и так сирота из обедневшего рода. И ей ещё долго будут припоминать незаконнорожденного ребёнка. Даже если императорским указом её выдадут замуж, счастья в браке не будет. Муж обязательно припомнит «ребёночка». А общество брезгливо отвернётся, как только она войдёт в зал. Словно они сами святые!
Даже сейчас, когда взгляд императора резал кожу как нож, я старалась держать лицо и сохранять спокойствие.
– Иаред, послушай меня! Ещё раз повторяю! – мой голос звучал твёрдо и уверенно.
Я подняла лицо, пытаясь поймать взгляд мужа.
Колени предательски дрожали. Я впилась пальцами в край камина, чтобы сохранить осанку. Ладонь чувствовала холод мрамора. Сердце – холод его взгляда.
– Это не мой ребёнок. Я готова поклясться.
Горло сжималось, будто невидимая рука душила меня. Предательские слёзы встали комом в горле.
Я чувствовала себя невидимой. Я говорила правду, а мои слова падали в пустоту.
Раньше мы с мужем доверяли друг другу.
Но доверие – хрупкая вещь. Её легко сломать расстоянием. Одним письмом. Одним плачем младенца, доносившимся из моих покоев. Одним шёпотом гнусной сплетни, которая опутала дворец, как липкая паутина.
И мне приходится доказывать, что ребёнок – не мой, хотя его крик раздавался в моих покоях.
“Тише, малыш, тише…”, – вспоминала я слабый голос и слёзы на лице измученной родами Брины.
Я помнила, как Брина несла мне чай, как побледнела, как выронила кружку. Как я срывала с нее тугой корсет, под которым она прятала последствия драконьей прихоти.
Ножное предлежание. Эти слова как проклятье. Ни реанимации, ни кресла, ни инструментов. Не было даже анестезии. Всё, к чему я привыкла в том мире, здесь отсутствовало.
Зато была несчастная роженица, плод передавленный тугим корсетом, коврик возле камина, нож, которым я вскрывала письма от мужа, набор для вышивания, простыня с кровати и тёплая вода в чаше для умывания, которую я принесла из уборной.
Но я справилась. Мать и ребёнок выжили. В том мире мой преподаватель Сергей Константинович поставил бы мне пятёрку! За принятие тяжёлых родов в походных условиях.
Я помнила свои мысли. Сначала: «Только бы выжила», а потом: «Только бы я не внесла никакую заразу!».
“Простите… умоляю вас… Я всё постираю… Обещаю… Только никому не говорите…”, – шептала Брина в бреду, пока я смотрела на свои окровавленные руки, простыню и ковёр в крови. Они выглядели как свидетели убийства, но на самом деле стали свидетелями рождения новой жизни.
Конечно же, всё стирала я. Прямо в королевской купальне, щедро поливая дорогим королевским шампунем с эссенцией драгоценных масел лунных цветов. Закатав платье, я толкла в прохладной воде ногами мокрое окровавленное бельё. По старинке. Как в общежитии. А потом сушила всё возле камина, пока на моей кровати приходила в себя моя верная Констанция Буансье.
Я всегда сравнивала её с Констанцией из «Трёх мушкетёров». И она всегда служила мне верой и правдой.
«Когда я выйду замуж, я заберу его. Скажу, что это – ребёнок моих родственников… Я что-нибудь придумаю… Я усыновлю его. И мы больше никогда не расстанемся… А пока придётся ему пожить у кормилицы… Всё будет хорошо…», – слышался её слабый голос и тихое детское сытое икание. Камин потрескивал. Простыни сушились на стульях.
Три дня понадобилось Брине, чтобы восстановиться. И вот она ушла полчаса назад, чтобы отнести малыша кормилице.
– Давай ты войдёшь, – произнесла я мужу, чувствуя, как дрожат губы: «Он мне не верит!». – А они все останутся за дверью. И я тебе всё расскажу. Только тебе. Одному.
Один взгляд императора – и придворные очистили коридор. Но я знала, что они затаились и ждут. Они ждут, с каким лицом его императорское величество снова откроет дверь. И от этого будет зависеть всё.
Дверь закрылась.
– Я тебя внимательно слушаю, – в голосе мужа был холод. Тот самый, что сковывает реки в горах.
– Это – не мой ребёнок. Это ребёнок Брины. Она родила его от твоего брата. Ей стало плохо, когда она подавала чай. Я помогла принять роды. Она просила никому не говорить. И сейчас, когда ей стало легче, она ушла в город искать кормилицу, – произнесла я, глядя в глаза мужа.
Слёзы наконец прорвались – горячие, солёные, обжигающие щёки. Слёзы обиды. Как он мог вообще подумать, что я ему изменила?
– Она скоро вернётся, и ты спросишь у неё сам.
Император посмотрел на меня, и в его глазах вспыхнула искорка надежды. Но я была очень обижена. Вместо того чтобы тихо прийти ко мне и всё обсудить, он сделал это со скандалом! С позором! С уничтожением всего, что мы строили.
– Ты говоришь правду? – произнёс он.
– Да, – кивнула я. Голос дрогнул, но я держалась. – Сейчас Брина вернётся, и она всё сама расскажет. Я давала слово императрицы, что сохраню ее тайну. А ты дай слово императора, что не расскажешь о ней. И поговоришь с братом.
На мгновенье муж стал прежним. Даже его могучие плечи расслабились, словно с них упал тяжёлый груз. Он сделал шаг ко мне – и я почувствовала его тепло. Запах дыма, горной пыли и чего-то сладкого – мёда с полей его империи. Его пальцы дрогнули, будто хотели коснуться моей щеки. Но не коснулись. Я отвела голову, давая понять, что ужасно на него обижена за его подозрения.
Прикосновения не было, но воспоминание о прикосновении ударило больнее любого удара: его пальцы, скользящие по моей спине в темноте спальни. Его шёпот: «Ты – мой последний приют». Его тело, накрывающее меня целиком, как крылья дракона, защищающие от бури. Я любила его. Люди не понимают – любовь дракона не похожа на человеческую. Она жжёт. Она пожирает. Она оставляет шрамы на душе, которые не заживают никогда.
– Приведите сюда моего брата, – послышался строгий голос мужа.
Дверь открылась, и на пороге возник младший брат императора. «Его младшее величество», как шептали за его спиной, от чего он приходил в бешенство. Он прошёл в комнату, а я смотрела на него с затаённой враждебностью.
Его волосы цвета спелой пшеницы ниспадали на плечи, обрамляя лицо с нежными чертами и ангельской улыбкой. Глаза – тёплые, янтарные, полные сочувствия. Но я знала. Я видела, как эта улыбка гаснет, когда он думает, что его никто не видит. Как во взгляде вспыхивает нечто иное, тёмное, голодное.
Я замечала, как его пальцы, когда меня обнимал мой муж, непроизвольно сжимались – будто ломали чью-то шею. Как его дыхание перехватывало, когда я проходила мимо – коротко, рвано, как у раненого зверя. Это была не любовь. Это был голод. Одержимость.
– Иавис, – голос императора был тише шёпота. – Было ли между вами что-то?
– Брат, я никогда тебе не лгал… – прошептал Иавис.
– Я тоже никогда тебе не лгала!!! – закричала я.
Иавис поднял на меня взгляд. В его глазах мелькнуло нечто странное. Триумф? Боль? Я не успела разглядеть.
– Прости меня. Я должен был тебе сказать… Но я не думал, что всё обернётся скандалом… Я не хотел говорить тебе при всех, но, увы… Придётся сказать правду. Да. Ингрид, твоя жена приходила ко мне ночами. Говорила, что скучает… Что ты слишком долго воюешь… Что её тело жаждет прикосновений…
