Его янтарные глаза блестели от слёз – настоящих ли?
– С того момента, как отец сказал: «Иавис, мы найдём тебе другую!». Я любил эту женщину. Обожал. Обожествлял. И когда она пришла ко мне, я не смог сдержаться… Обычно я старался держаться подальше от неё. Это тебе может подтвердить во дворце кто угодно! У любого спроси! Но в этот раз не смог. Прости меня, брат.
Метка. Я вспомнила золотой знак на своем запястье – драконий узор, выжженный в день помолвки.
Иавис смотрел на брата-императора тогда так, будто он отнял у него солнце. А я не знала тогда, что его взгляд – не боль утраты, а голод хищника, лишившегося добычи.
Император молчал. Я видела, как напряглась его челюсть. Как сжались его могучие кулаки. Как взгляд уперся в огонь камина.
Слово любимого брата против слова любимой жены.
– Сейчас вернётся Брина! – дрогнувшим от возмущения голосом произнесла я.
В груди колотилось сердце – не от страха. От надежды.
– И ты узнаешь, что твой брат лжёт!
Слёзы невольно катились по моему лицу. Я сказала правду. Я даже немного нарушила слово, которое я давала! Я открылась. Я была уязвима, а меня предают в моей уязвимости.
– Найти Брину! И привести сюда! – резко произнёс император, открывая дверь и обращаясь к страже.
Магические светильники в коридоре вздрогнули, как от сквозняка. Но я знала, что это – аура дракона так действует на магию, заставляя ее трепетать перед ним.
Я выдохнула, пытаясь успокоиться и взять себя в руки. Сейчас придёт Брина и всё расскажет. И Иаред убедится в моей правде. Осталось просто подождать.
Я ждала. Все ждали. Минута. Вторая. Третья… Я считала удары сердца – раз, два, три – будто они были последними в моей жизни. На четвёртой минуте пальцы онемели. На десятой – по спине пополз холодный пот, несмотря на жар камина. На двадцатой – в животе заворочалась тошнота.
Ну где же она? Где Брина, когда она так нужна!
Глава 2
Я даже злилась на нее. Злилась, что это унижение затянулось. Мой взгляд упал на мужа. «Не прощу!» – скрипнула зубами я. Я не прощу этого унижения. Надо же! Поверил сплетне и словам брата! А мне не верит!
На тридцатой минуте я уже не чувствовала тела. Только пустоту. Бесконечную, ледяную пустоту долгого ожидания.
Послышались шаги за дверью. Я встрепенулась.
Сердце выдохнуло: «Наконец-то!» Я посмотрела на Иависа – он стоял, опустив голову, но уголки губ чуть дрогнули. Не от горя. От предвкушения. Посмотрела на мужа – он мерял шагами комнату, плащ хлестал по пяткам, как крылья разъярённого дракона. А потом замер. Как статуя из чёрного мрамора.
Дверь открылась.
«Наконец-то!» – промелькнуло в моей голове, а я сделала глубокий вдох.
На пороге стоял стражник в доспехах, покрытых речной грязью. Вода стекала с его сапог, оставляя на паркете тёмные лужи – как слёзы лжеца.
– Мы нашли Брину и ребёнка, – голос стражника был плоским, лишённым эмоций. Как у палача. – Возле реки. Ребёнок утонул. Её зарезали.
Секунда была совершенно пустой. Без единой мысли. Просто пустота и тишина. А потом я повторила его слова про себя. «Ребенок утонул. Ее зарезали…» Брину? Зарезали?
– Что?
Это слово вырвалось из меня выдохом – коротким, обрывистым, будто кто-то перерезал голосовые связки. Словно с этим коротким словом – выдохом мое тело покинула последняя надежда.
Ноги подкосились. Я упала на колени не от слабости. От удара. От того, как рушится мир, когда правда становится ложью, а ложь – правдой. Тело – словно не мое. Словно чужое. Словно ноги и руки больше не принадлежат мне. Я их почти не чувствую…
Послышались шаги стражи.
На пол, у ног императора, легли два тела, как жертвы – подношения темному зловещему божеству.
Первое, что я увидела, – кровавый росчерк на шее Брины. Она лежала неподвижно. Бледная, с откинутой головой, с закрытыми глазами. Словно кукла. На том же самом ковре возле камина, на котором рожала. А рядом с ней лежал синий и мертвый младенец в мокрых пеленках. Его крошечные пальчики сжались в последнем спазме. Губы посинели – не от холода. От воды, заполнившей лёгкие.
Профессиональный страх, который преследовал меня во время родов, вдруг стал реальностью. Словно судьба погрозила пальчиком: «Ты меня не обманешь! Им суждено лежать мертвыми на этом ковре возле камина! Ну ладно, так и быть, за старания подарю им еще три дня жизни!».
Секунда. Вторая… Я чувствовала, словно это – ужасный сон. И стоит себя ущипнуть – я проснусь в своей постели, в объятиях мужа, а Брина будет подавать мне чай с лавандой.
– Брина, – прошептала я, глядя на верную фрейлину. Мои пальцы потянулись к ней и замерли в воздухе. Не смели прикоснуться… Словно если я коснусь ее платья, ее холодной руки, ее волос, то осознаю, что больше никогда не услышу ее голос, не увижу ее улыбку, не загляну в красивые глаза.
– Нет! – закричал Иавис, бросаясь к ребёнку. Он упал на колени рядом с маленьким тельцем, обнял его и зарыдал.
Его слёзы падали на лицо младенца – смывали ли они грязь реки или добавляли новую?
– Я же просил тебя! – внезапно сквозь слёзы произнёс он, повернув лицо на меня. – Просил! Не надо убивать его! Ты обещала…
Глава 3
Я почувствовала, мир покачнулся перед глазами. Не метафора – реальное ощущение падения. Комната закружилась: бархатные драпировки поплыли, магические светильники расплылись в жёлтые пятна, лица мужчин исказились, как в кривом зеркале.
– Ты обещала… Это же… – голос Иависа сорвался. Он прижал ребёнка к груди, как сокровище. – Это же мой сын… Мой маленький сын… Мой маленький дракон… Ты обещала, что мы дождёмся, когда вернётся мой брат, и скажем ему правду…
Ложь. Чистая, отточенная, безупречная ложь.
Она обвивалась вокруг меня, как змея, сжимала шею, грудь, сердце. Я задыхалась. Не от слёз. От невозможности вдохнуть воздух, отравленный его словами.
Я видела то, чего не видел Иаред: в глубине янтарных глаз Иависа не было горя. Был огонь. Тихий, тлеющий огонь одержимости. Тот самый, что сжигает всё на своём пути: честь, совесть, жизни.
– Ничего я не обещала! – прошептала я, пытаясь встать, чтобы защитить себя. – Ты лжёшь! Ты! Ты убил их! Ты!
– Чтобы я убил собственного сына? Ты кем меня считаешь?! – сглотнул Иавис, баюкая на руках мёртвого младенца.
– Лжецом, который устроил этот театр для того, чтобы брат поверил в мою виновность, – дёрнулась я, понимая, что ловушка захлопнулась.
Словно стальная дверь с грохотом закрылась, оставляя меня в темноте, где никому уже не интересны мои оправдания.
Я задохнулась от ужаса осознания, от горя, от боли.
Брина… Моя преданная Брина, которая плакала в моих объятиях, умоляя спрятать её позор… И малыш… Совсем ещё крошечка… Я помнила его тёплые ручки, помнила, как он зевал и пускал слюнку.
Я не могла поверить в реальность происходящего. Что-то внутри кричало: «Нет! Нет! Это не со мной!».
Смерть малыша, за жизнь которого я боролась, который не хотел дышать, смерть Брины, липкая паутина предательства, за которой стоял тот, кто сейчас рыдал над ребёнком.
И тишина вместо правды.
Мой единственный свидетель моей невиновности замолчала навсегда. Её губы навеки сомкнулись. Её глаза навеки закрылись. Её сердце навеки остановилось.
А я осталась одна против всего мира. С ложью, которая стала правдой, и правдой, которая стала ложью.
– Я любил тебя, – прошептал император, и его дыхание пахло мёдом и мелиссой. Запахом моего мужа. Того, кто раньше верил мне безоговорочно.
– Я носил прядь твоих волос в медальоне, как талисман. Я целовал его перед каждым боем. Твой оберег, который сплела мне. А ты теми же пальцами, что плела мне оберег, ласкала моего брата! Теми же губами, что шептала мне: «Я буду ждать тебя!», целовала его!
– Тогда поверь мне сейчас, – прошептала я, глядя в глаза мужу. – Давай я покажу! Я сама зашивала её! Ребёнок был слишком крупный! Там есть швы!
Я бросилась к юбке Брины. «Прости, милая, прости… Но хоть я попытаюсь что-то доказать!».
– Откуда ты знаешь, как зашивать? Ты же не маг? И не целитель? – спросил Иавис.
Что-то дрогнуло в муже. Словно мои слёзы, застывшие в глазах, заставили его усомниться. Словно мой прерывистый вздох на мгновенье пошатнул его веру в слова брата. Словно что-то пробило императорский доспех и вонзилось в его душу.
Его плечи опустились – не от облегчения, а от тяжести собственного желания: поверить. Хоть на секунду. Хоть ложно.
Потому что детоубийце, изменнице светит только смерть. А дракон, утративший своё сокровище, сгорает изнутри – медленно, мучительно, превращаясь в пепел собственного сердца.
– Призовите Клеофу, – приказал Иаред, не отводя от меня взгляда. – Пусть установит отцовство и осмотрит тело.
Но в его глазах я прочитала не надежду. Предложение. Молчаливое, страшное предложение: «Докажи мне свою невиновность!».
Глава 4
Мои руки помнили тепло Брины, тяжесть её тела, когда я поддерживала её во время схваток. А теперь они лежали безвольно. На коленях.
Дверь скрипнула.
Вошла придворная магичка Клеофа. Сгорбленная, как старая ветвь под тяжестью зимы. Её пальцы, костлявые, с кольцами, нервно перебирали какие-то записи. На носу, вздёрнутом и покрытом сетью капиллярных прожилок, сидели очки в тонкой серебряной оправе – такие кривые, будто их выковал пьяный кузнец.
За стёклами прятались два маленьких черных глаза, которые, словно угли, прожигали мир насквозь. Чёрная мантия, подбитая мехом снежного барса, шуршала при каждом шаге, словно тысяча мёртвых листьев шептали проклятия тем, кто оторвал ее от работы.
– О, магия моя! – выдохнула она, остановившись над телами. Её нос дёрнулся, втягивая воздух, пропитанный смертью. – Два трупа в императорских покоях? Что? Склеп переехал сюда? А я-то думала, приду – попьём мне вина, меня угостят пирожными… Нет. Меня угостили работой и двумя трупами! Спасибо, не обляпайтесь! Ну-с, что у нас тут?
Она опустилась на корточки – неожиданно ловко для своего возраста – и потянулась к тельцу младенца. Её пальцы, унизанные перстнями с глазами драконов, замерли над посиневшим личиком. А ее лицо превратилось в неподвижную маску с закрытыми глазами.
– Ой, – выдохнула она. – Мертвенький… Бедняжка. Даже пожить не успел… Мальчонке всего несколько дней от роду…
– Проверь, чей ребёнок! – голос Иареда прозвучал как удар молота по наковальне.
Но в нём уже не было той ледяной уверенности. Была трещина. Тонкая, как волос, но я почувствовала её кожей – той самой кожей, что когда-то узнавала его прикосновения с закрытыми глазами.
Клеофа фыркнула, закатывая рукава мантии. На обнажённых предплечьях плясали татуировки – древние руны, вытатуированные не чернилами, а пеплом сожжённых предков.
Жуть!
Я когда впервые об этом услышала, чуть не вернула завтрак обратно.
– А что тут такого, моя дорогулечка? – удивилась Клеофа, рассматривая рисунки на своем теле. – Зато их магия усилила мою. Дядя меня, конечно, не любил…
Она показала на таинственный знак.
– Поэтому чешется и свербит постоянно. А вот мой братец. Он хотел сделать татуировку из меня, но я успела раньше! Люблю во всём быть первой! – рассмеялась она смехом старой карги.
Просмеявшись, она посмотрела на меня.
– Я вообще доброй волшебницей считаюсь, – заметила она, пряча в рукавах татуировки из родственников.
Сейчас Клеофа подняла тельце ребёнка. Вода с мокрых пелёнок капала на паркет, рисуя тёмные круги на полу – последние слёзы невинности.
– Я могу сказать лишь, кто отец, – проворчала она, укладывая младенца на мраморный столик для карт. – Отец – это магия, наследование, деньги, род. А материнство… материнство – это случайность!
Она провела ладонью над тельцем. Браслет на её запястье – сплетение серебряных змей, глотающих собственные хвосты – вспыхнул зелёным светом. Из него вырвался дымок, переливающийся всеми оттенками боли: от бледно-розового стыда до чёрного предательства.
Дымок завился в воздухе, как живой, и устремился к Иавису – прямиком к его сердцу.
– Отец… – Клеофа подняла на него взгляд, и в её глазах мелькнуло нечто странное. Как будто она видела не только магию, но и ту тьму, что скрывалась за янтарными глазами. – Он.
Сердце в груди моей взорвалось надеждой – горячей, обжигающей, как расплавленное золото.
– А кто мать? – вырвалось у меня хрипло. Я поднялась на ноги, не чувствуя коленей.
– Скажи, кто мать! Проверь! Умоляю! Подними ей юбку! Там швы…
Клеофа осторожно приподняла юбку и тут же опустила.
– Да, я многое видела в этой жизни… Но там… Там просто… просто… Короче, – прокашлялась она, пытаясь вернуть себе прежний уверенный голос. – Убийца решил, что перерезать горло мало и… Так, слабонервные есть? Нет? Решил, что контрольный удар нужно наносить не в голову, а… туда…
Я прошептала одними губами слово, которое рвалось из меня. Слово из другого мира. Очень неприличное…
– Моя дорогулечка, – Клеофа поправила очки, и стёкла блеснули, скрывая её взгляд. – Материнство – это не магия. Это кровь, боль и слёзы. Магия видит семя. Но не видит ту, чьи кости ломались, чтобы впустить в этот мир новую жизнь. Не видит ту, чья душа рвалась пополам в родах. Этого не измерить заклинанием.
Она помолчала, словно думая, как объяснить нам понятней.
– Магия реагирует на магию. Магия мальчиков, как известно, наследуется по отцу. Если девочка, то по матери. Вот была бы девочка, тут еще можно было бы поколдовать. Но у нас мальчик. Могу объяснить на котятах…
– Брат, я же сказал тебе, что не стал бы лгать! Это – мой ребенок! Наш ребенок с Ингрид! – Иавис опустил голову, и его пшеничные волосы рассыпались по плечам, как золотой водопад.
Глава 5
Он поднял на Иареда глаза, полные слёз – настоящих, горячих слёз, которые оставляли мокрые следы на щеках. Но я видела то, чего не видел мой муж: как дрожат его пальцы не от горя, а от напряжения. Как подрагивают уголки губ, сдерживая улыбку.
– Только прошу тебя… Не надо её наказывать… Не наказывай Ингрид… Если хочешь – накажи меня! Я во всём виноват! Я заслуживаю смерти! – голос Иависа дрожал, как струна перед обрывом. – Но она… она была слаба. Считай, что я соблазнил её. Я использовал твоё отсутствие. Прости меня, брат. Прости нас обоих…
