Возвращение домой. Новые утраты
Рассвет холодною ехидной
Вползает в ямы,
И в джунглях сырость панихиды
И фимиама.
Одиннадцать лет комы. Переживание вины за смерть отца. Первая за десятилетие прогулка по заснеженным улицам неузнаваемой Москвы. После таких психологических испытаний в теплом салоне такси сморило даже стрессоустойчивого Ратникова.
Кирилл спал и видел сны. Вот он и отец смотрятся в зеркало, а мать обнимает отца сзади и просит их обязательно вернуться к Восьмому марта. А вот он с женой и доченькой Катюшей собираются в дорогу. Садятся в поезд. Шумно заносят вещи в купе и основательно располагаются, ведь впереди почти двое суток дороги. Романтика! И никто не дернет по делам.
Ратников спал, прижавшись лбом к холодному стеклу, и улыбался во сне счастливой улыбкой. За окном проносились потрясающие и неизвестные ему новые московские ландшафты. Но он их не видел. Ему снился поезд и мелькающие снежные пейзажи за окном натопленного купейного вагона, где едет его счастливая семья. Легкий аромат растворимого кофе, сладкий чай с угольным вкусом и лимоном, Верочкины бутерброды с колбасой и сыром. Все веселятся и дурачатся, он декламирует стихи Есенина:
Дорогая, сядем рядом,
Поглядим в глаза друг другу.
Я хочу под кротким взглядом
Слушать чувственную вьюгу…
Дверь купе резко отъезжает в сторону, и зашедшая фактурная проводница сообщает неожиданно милейшим голосом:
– До завершения поездки остается одна минута.
Кирилл с дочкой смотрят на нее с недоумением:
– Как? Почему?!
Но проводница с фигурой неваляшки – полный диссонанс образа и голоса – ласково повторяет предупреждение:
– До завершения поездки остается одна минута.
И тут Кирилл проснулся.
– До завершения поездки остается одна минута. – Оказывается, это Альта извещала его о прибытии к месту назначения.
Ратников сладко зевнул и, окончательно проснувшись, попросил:
– Остановитесь здесь, пройдусь пешком.
Машина плавно затормозила, на цифровом экране отразились километраж, средняя скорость, время и стоимость поездки. Кирилл удовлетворенно кивнул и вылез на морозец из теплого салона. Идти до дома пару минут.
Улыбаясь на ходу снам и воспоминаниям, предвкушая волнительную встречу с домочадцами, Ратников направился в знакомый переулок. Но чем дольше он шел, тем большее недоумение испытывал. Прежде темный переулок был по-дневному освещен. Движение по нему стало односторонним, а пешеходная часть была расширена и украшена занесенными снегом гранитными вазонами. Под обновленной фасадной облицовкой и витринами еще угадывались знакомые кирпичные дома, но рядом уже выросли гиганты из стекла и бетона. Прежний переулок был неузнаваем.
Наконец Кирилл вошел в арку желтого сталинского дома. Оставалось полсотни метров до четырехэтажки, где он прожил свои самые счастливые годы с Верой и Катюшкой. Сколько же теперь предстояло наверстать. Да и узнают ли его с ходу жена и дочь? Шагнув из арки, Ратников оторопел. Перед ним стоял украшенный вечерним мэппингом колледж креативных индустрий. Именно такое название выводила динамическая лазерная проекция на фасаде учебного заведения. «Какой-то сюр, – подумал Кирилл. – Здесь точно находился наш дом… Это сон, морок или я схожу с ума?»
Сердце учащенно забилось, напомнив, что он еще не восстановился. Почувствовав в очередной раз слабость и тошноту, Кирилл прислонился к обледеневшему дереву и закрыл глаза. Глубоко дышать, успокоить сердечный ритм, контролировать эмоции – никакой катастрофы не произошло. Все имеет свое объяснение.
Раздался звонок. На часах высветился комментарий: «Абонент неизвестен». Оценив риски, Кирилл решил ответить и нажать сенсорную клавишу с зеленой галочкой, но, как выяснилось, искусственный интеллект по движению глаз уже оценил его положительное намерение и подключил неизвестного абонента.
В динамике часов раздался знакомый голос:
– Кирилл, рад, что ты опять в строю!
– Павел Андреевич? Вы где?..
– Всегда рядом…
Кирилл обернулся. Вепрев подходил в сопровождении вооруженных бойцов в бронежилетах. Со стороны могло показаться, что прибыла группа захвата.
Ратников с Вепревым поздоровались. Обнялись.
– Понимаю тебя, – согласился Вепрев, отвечая на незаданный вопрос. – Вопросов много. И о многом нужно поговорить.
– Да уж, – невесело усмехнулся Ратников. – За день постареть на одиннадцать лет. Вспомнить, что виноват в гибели отца. Не обнаружить дом, где жила твоя семья. Что вообще произошло?
– Давай немного пройдемся, а по пути я тебе все расскажу.
– Солидная охрана. Два минивэна сопровождения. Мне кажется, не только в моей жизни что-то изменилось.
– Да. Теперь я директор ГРУ.
– Разрешите поздравить, товарищ генерал… – запнулся Ратников, не зная, какое теперь звание носит Вепрев.
– Генерал-полковник, – пришел на помощь Павел Андреевич.
– А что с нашим домом?
– Снесли ваш дом по программе реновации, и семью твою не обидели. Улучшили жилищные условия. Дали квартиру на Ленинском проспекте, рядом с парком Горького. Москва – отзывчивый город. Особенно после звонка мэру.
– Так мы теперь соседи?
– Ну да. Дома рядышком. И мне проще было помогать.
– Спасибо.
– Знал бы ты, как я рад.
– Отца… нашли?
– Нет. До сентября искали. По разным каналам. Но потом поступил приказ покинуть территорию, и мы ушли.
Вепрев достал красную коробочку и протянул Кириллу. Внутри оказались орден Мужества и удостоверение к госнаграде. С фамилией отца и указанием о награждении орденом посмертно.
– Женькин «Мужик»[45]. Третий. Тебя вот в сейфе дожидался. Аня не взяла.
– Отказывается верить в смерть отца?
– Да. И кто ее за это осудит?
Кирилл достал серебряный крест:
– Отец заслужил, чтобы в торжественной обстановке, при всех…
– Согласен. Тебя ведь тоже орден заждался. Аня и твой отказалась брать. Все твердила: «Очнется – сам получит». Провидицей оказалась.
Вепрев и Ратников вышли из переулка и теперь неторопливо двигались по улице. Они едва ли задумывались, насколько странно со стороны в мирное полночное время смотрелась процессия из двух мужчин в штатском в сопровождении пары вооруженных спецназовцев, идущих впереди, пары бойцов сзади, послушно движущейся на почтительном расстоянии новой бронированной Aurus Komendant и черного минивэна Aurus Arsenal для бойцов охраны.
Между тем со стороны эту странную процессию наблюдали майор Татаринов и лейтенант Маматов, сидевшие в машине ГИБДД. Дежурный коптер при виде процессии внезапно замигал красным огоньком и улетел на крытый вертипорт, вмонтированный в крышу полицейской машины.
Лейтенант первым заметил бегство коптера с дежурства и выдвинул гипотезу подобного малодушного поведения:
– Товарищ майор, чего это дрон сдрейфил? Этих, что ли, испугался? – Он кивнул на процессию.
– Ну-ка, Маматов, установи личности вступивших в контакт с неопознанным нами субъектом.
Увлеченный перспективой идентификации русского Борна через его запеленгованные контакты, лейтенант направил сканер попеременно на каждого из идущих и получил пять звуковых сигналов отказа с одной и той же лаконичной строчкой: «Доступ к информации запрещен».
Обескураженный Маматов, опустив сканер, разочарованно вздохнул:
– Кажется, у меня только что упала самооценка. Доступ запрещен!
– Завышенная самооценка – источник многих разочарований. Занижай самооценку, формируй зону роста, – по-отечески наставил старший по званию. – И, кстати, отрицательный результат в нашем с тобой случае, Маматов, наилучший из возможных, – с философским смирением подвел итог эксперименту майор Татаринов.
– Да, товарищ майор. Если бы не ваша интуиция отпустить этого неопознанного субъекта, попали бы мы, как вы образно сформулировали, в полное переделкино.
– Интуиция, Маматов, никогда не подводит того, кто ко всему готов.
– Мудро, товарищ майор. Стив Джобс?
– Иммануил Кант.
Лейтенант открыл блокнот и со словами: «Надо бы почитать гения» записал фамилию философа.
– Кстати, как и ты, Маматов, Кант по рождению иностранец, но успевший побыть подданным Российской империи.
Лейтенант с нежностью подчеркнул фамилию мыслителя.
* * *
Пока сотрудники дорожно-патрульной службы переживали и рефлексировали, Вепрев с Ратниковым сели в машину и покатили по ночной Москве.
– Я только не понял, Украина в границах какого года? – спросил Ратников.
– В основном в границах Российской Федерации.
– И Киев?
– Как и прежде – мать городов русских.
– Значит, все-таки взяли Киев?
– Сначала спецоперация обеспечила вхождение четырех новых регионов в конституционных границах и с буферными зонами, а затем – спустя некоторое время – украинский народ на референдуме принял решение вернуться в родную гавань.
– А нарика с Банковой судили?
– Сбежал. Британцы помогли.
– Черти. И что, жив?
– Почему жив? Повесился… как Березовский. В Лондоне.
– На передозе?
– На веревке. Британцы на пару часов свою охрану сняли, так личка из бандеровцев его и удавила.
– Вот ведь антисемиты.
– Мрак. Мир Дикого Запада.
– Да чего мы все о политике, – махнул рукой Ратников и впервые улыбнулся. – Как мои-то?
– Дочка твоя, Катюшка, растет умницей и красавицей. Огонь, а не девчонка. На полном обеспечении государства окончила Московский кадетский корпус. Самостоятельно поступила в МГУ.
– МГУ – это хорошо. А почему Вера в кадетский корпус Катюшу отдала?
Лицо Вепрева в этот момент приобрело странное выражение тоски и боли.
– Тяжело ей было без тебя, Кирилл…
– Понимаю, – вздохнул Ратников. – Но я ей дозвониться не могу, номер недоступен. Поменяла, наверное, за эти годы. Может, позвоним, пока домой едем? Или не портить сюрприз?
Лицо Вепрева окаменело, он отвернулся и долго смотрел в окно на мелькающие футуристические московские виды.
Предчувствуя что-то недоброе, Кирилл все же прервал затянувшееся молчание:
– Павел Андреевич…
Генерал повернулся к Ратникову с по-прежнему каменным лицом, и только глаза его выражали человеческое страдание.
– Мы – солдаты. Должны быть сильными. Верочка тебя не дождалась.
– Что? – Ратникова прошиб пот. Он откинулся на сиденье и закрыл глаза, чтобы скрыть слабость от навернувшихся слез.
– Онкология, – продолжил генерал. – Стресс и переживания болезнь усугубили. Она тебя очень любила. И очень ждала. Долгих восемь лет.
– Когда?
– Три года назад, двадцать третьего июля, ее не стало.
Ратников открыл глаза и сквозь сцепленные зубы, чтобы удержать боль в себе, произнес:
