Несуществующая рука цифрового режиссера вывела на экран девочку в красной курточке и белых фигурках. Девочку, удивительно похожую на ту, чей образ преследовал его во сне. Кирилла качнуло, в глазах потемнело, слабость вновь навалилась на него. На морально-волевых он добрел до ближайшей аллеи и рухнул на заснеженную скамейку. Здесь было тише и безлюдней. Кирилл несколько минут смотрел на небо, сладостно и глубоко впуская в легкие освежающий морозный воздух.
– Что, служивый, жизнь прекрасна?
Кирилл только сейчас заметил, что он на скамейке не один. Рядом сидел опиравшийся на палку старичок в старомодном полушубке, потертых рукавицах и меховой шапке. Усы и белая борода его заиндевели, делая их обладателя похожим то ли на Берендея, то ли на городского блаженного.
Кирилл поинтересовался:
– А почему служивый?
– Да за версту видать. Так по-детски радоваться воздуху и небу человек может лишь в трех случаях. Когда познал смерть, боль утраты или стоит у порога вечности…
– Тогда я три в одном.
– Э-э-э, друг сердешный, тебе прямая дорога в храм. Там много таких. С опаленной душой…
– Мне бы сейчас с семьей разобраться. А то отца я уже потерял…
– Мил человек, Господь Сам тебя приведет в нужный час. Ты отдышись. Остановись. Оглянись на Божий мир, а я тебе сказку расскажу.
– Как в детстве?
– Так мы все дети Божии, на сказках возрастаем, на притчах учимся.
Глава 19
Легенда о Великой пятнице
Боже Мой, Боже Мой! для чего Ты меня оставил?
Евангелие от Матфея, гл. 27, ст. 46
Жил человек. Ни добрый, ни злой – обыденный. В меру любил, в меру грешил. В меру пивал, в меру унывал. В меру дрался, Бога не боялся. Работал, спешил жить полной грудью. Все в нем было вполне пристойно – доходы, расходы, работа, семья. Но веры в сердце не имел. Зато любил на эту тему поспорить. Спорщиком был.
– А что ваша церковь? Где там правда? В попах, что ли, на «мерсах» разъезжающих? В патриархе, фэсэошниками охраняемом? Себя все рабами называют. Нет в рабстве правды.
Смеялся над богомольцами, цитировал Вольтера, не терпел возражений. Едкий ум имел.
Ему говорили:
– Так это ж кощунство! Не страшно тебе? А вдруг Он все-таки есть?
А гордец в ответ:
– Так Бог, если Он есть, наказывает тех, кто в Него верит. А кто в Него не верит, тому какой Он указ?
Так и жил повседневной суетой и завтрашним днем. Планировал, добивался, боролся, преодолевал. А ради чего – не знал.
В тот год апрель был теплый. На церковном календаре – Страстная седмица. Великий пяток. Пятница Страстной недели. Метеорологи пророчили солнечную погоду и 21 градус по Цельсию. Хороший день, и планов громадье. После короткого рабочего дня человек предполагал театр посетить с женщиной, а потом поужинать с ней в ресторане. Все как у людей. Кем она ему приходилась, сказ наш умалчивает. Да и не в том суть. Идет человек в веселом настроении, планы строит, солнцу радуется. Все по расписанию. Вдруг небо посуровело, насупилось тучами и опрокинулось ливнем на древний город. А человек в дорогом костюме и без зонта. Досада его обуяла. А вокруг – одни казенные учреждения, не зайти, не укрыться. Разве что храм стоит средневековый. Маленький, белокаменный. На высоком подклете. На пряслах белокаменные узоры да изразцы. А в храм лестница каменная ведет с крытой галереей – укрыться от дождя можно.
«Ну, – думает человек, – хоть для этого церковь пригодится».
Взбежал он по лестнице. Укрылся. А ливень только силу набирает. Прохладно стало, а в мокром костюме совсем человек озяб. Не заболеть бы. Да и уныло как-то. Солнце скрылось. Серость одна вокруг. А натура-то у человека деятельная, движения и развлечения требует. Опять же любопытство скуке не попутчик. Вот и решил человек в храм зайти, откуда чтение да пение доносилось. Посмотреть.
Зашел. А там темнота. Верующие со свечами стоят. Священник книгу читает. Таинственно. Постою, думает, посмотрю, погреюсь. А встал он супротив иконы Нерукотворного Спасителя с горящей перед Ликом лампадой. Смотрит человек на икону, а Спаситель – на него. Глаза как живые. И не понять, то ли строгие, то ли сочувствующие. Неуютно как-то стало человеку. Ну Его, подумал. Отойду-ка чуток в сторонку. Отошел. А любопытство с ним осталось. Терпел-терпел, да и не удержался, взглянул на икону, а Спаситель опять на него смотрит. Что за напасть? В другую сторону отошел, думает: укроюсь – не увидит. Глядь, а Спаситель и тут ему прямо в глаза смотрит, только теперь строго так – дескать, чего бегаешь? Все равно не убежишь. Отвел человек глаза от иконы. И какая-то тоска сжала сердце, какая – понять не может. Думает, отвлекусь малость да огляжусь. Смотрит назад – над входом в трапезную роспись семнадцатого века. Любопытно. Присмотрелся – фрески со Страшным судом. Вот одесную Христа праведники – святители, мученики, преподобные, мужи и жены праведные, юродивые. И ангелы их на руцех в райские облацы возносят. Ошуюю, слева, – змей с надписями грехов увлекает за собой грешников во ад, а там их бесы жарят и вертелами пронзают. Не понравилась эта картина мира человеку, только беспокойство в сердце его усилило. Оборотился он обратно – посмотреть, что в храме происходит. А там уже Плащаницу духовенство да иподьяконы подымают и крестным ходом из храма выносят. Чин Погребения Плащаницы следует. Незнакомая покорность и смирение обуяли человека. Вышел он за всеми молящимися и крестным ходом под моросящим дождиком вокруг храма прошелся, чтобы вновь в храм вернуться. Мелькнула было мысль про театр, да отмахнулся человек – время есть еще, успею. А Плащаницу тем часом к алтарю поднесли.
Потом вышел на амвон с проповедью старенький священник Никодим и простыми словами стал разговаривать с паствой:
– Сын Божий по любви и милосердию к падшему нашему обыденному человечеству сошел с небес, воплотился, возрастал, призвал апостолов Своих из простых рыбаков и мытарей, проповедовал, воскрешал мертвых, исцелял больных, творил чудеса, совершал свои служения, обличал и изгонял торгующих из храма, был предан одним из апостолов, арестован, бит, осмеян, распят и умер позорной смертью на кресте. Ради кого, братья и сестры, были все эти служения и исцеления, страдания и поношения? Да ради нас – слабых, блудных Его детей. Ради каждого из здесь стоящих и молящихся. Чтобы души наши привести к Богу. А мы порой не находим и минутки на беседу с Ним, ведь у нас работа, карьера, планы, друзья, покупки, неотложные дела. Наш бег молитвы не приемлет. До Бога ли нам? Мы заняты. До смирения ли нам? Мы горды. Нас ведь и молитва-то отвлекает, и смирение-то унижает. А вот Бог нас, таких срамных, все-таки любит. Любит и долготерпит. И шанс дает детишкам Божиим. Он ведь даже на кресте, испуская дух, являет нам образ молитвы, смирения и веры в промысел Отца Небесного: «Отче, в руце Твои предаю дух Мой». Такой Жертвы достойны ли мы с вами, братия? Подумайте. Господь умер. И померкло солнце, и завеса в храме раздралась посредине. И мы почувствовали свою богооставленность. Кому теперь довериться? На кого теперь уповать? Кого просить о помощи? Но мы с вами в лучшей доле, чем жившие при Христе. Потому что они пребывали в ужасе! Христос умер! Они ведь не знали о том, что теперь знаем мы. Что после Великой пятницы будет Великая суббота, а за нею – Воскресение Христово. Тогда мир об этом еще не ведал. В Воскресение верило меньшинство. Большинство не знало. Вот так, милые мои. Вот так. Однако суббота будет только завтра, а сегодня мир скорбит. Сегодня мы – одиноки.
Проповедь завершилась. Люди Божии, утирая слезы покаяния, двинулись приложиться к Плащанице. Человек тоже сделал шаг, но тут же очнулся и смахнул предательски накатившую слезу. Жар окатил его душу. Ему стало неимоверно стыдно за свою слабость, свою капитуляцию – такое слово пришло на ум его.
Человек выскочил из храма с чувством презрения к самому себе. Что это было? Ты ж не за тем заходил? Заморочили голову, околдовали. Какая-то чертовщина! Вот уж точно – опиум для народа. Дождя давно уже не было. А вот сумрак поглотил город. Человек посмотрел на часы и с ужасом понял, что опоздал на спектакль, не встретился с женщиной. Посмотрел на пропущенные звонки. Прочитал сообщения от женщины с обидными словами. Расстроился. Грязно выругался. Весь день был насмарку! Все планы пошли лесом! И зачем только зашел в эту юдоль смерти?! Лучше бы вымок. Все равно Бог умер!
Во гневе и ожесточении сердечном человек проклял и священника, и приютивший его храм, и собственную слабость, и Великий пяток, в который все его человеческие планы пошли прахом. Проклял и со злобой в сердце и унынием в душе поплелся домой. Где-то далеко гремел гром и сверкали молнии.
На следующий день человек проснулся, с досадой вспомнил о вчерашних событиях и отправился на работу, намереваясь вечером все-таки дойти до театра вместе со знакомой женщиной. Но вечером этого дня очутился он подле храма. Того же самого. Вчерашнего. Из открытых окон доносилось тихое клиросное пение, таинственное мерцание свечей в темноте призывно манило, но войти человек не мог. Что-то его туда не пускало. Или Кто-то. Вдруг неожиданно из храма вышел крестный ход с Плащаницей. Странно, подумал человек, у них теперь каждый день крестный ход? А когда через полчаса он услышал из открытого церковного оконца знакомые ему по вчерашней службе слова проповеди священника Никодима, то понял человек, что сегодня для него сызнова Великая пятница.
Когда же он проснулся в третий, десятый, двухсотый раз в Страстную пятницу, оказавшись к вечеру перед храмом, не имея благоволения Божия вступить в него, тогда-то и осознал он в полной мере, что же такое богооставленность.
Предание умалчивает, жив этот человек или так и умер нераскаянным. Кто-то утверждает, что он вообще ни разу не просыпался, а видения эти и состояние богооставленности – это его наказание в аду. Однако же прихожане храма, те, что из старожилов, рассказывают как быль, что каждый год в Великую пятницу два десятилетия подряд видят они одного и того же человека в старом заношенном костюме, одиноко и скорбно стоящего напротив храма, но так в него и не входящего.
Глава 20
Не уверен – не догоняй
Сами знаете, человеку без документов строго воспрещается существовать.
Михаил Булгаков
Ратников уже минут десять шел вдоль парка по заснеженному шоссе, которое усердно, но безрезультатно чистили десятки беспилотных снегоуборщиков. По шоссе идти было опасно, а иных вариантов и не было: пешеходные дорожки занесены снегом по колено. Сзади что-то взвыло, дважды крякнуло, а потом еще помаячило красно-синим световым сигналом, прежде чем Ратников сообразил, что объект интереса – именно он. Полицейская машина с мигалками аккуратно обогнала его и остановилась на обочине. Сбоку от нее завис дежурный полицейский квадрокоптер. Из машины вышли два тепло, но как-то уж очень стильно одетых полицейских: полноватый, славянской внешности майор лет сорока пяти и худощавый смуглолицый лейтенант-киргиз неполных тридцати лет. «Как-то совсем огламурилось МВД, – подумал Ратников, глядя на форму, – но, похоже, окончательно решило национальный вопрос».
– Здравствуйте, гражданин, – начал строго, но вежливо старший по званию. – Разрешите представиться, майор Татаринов. Предъявите, пожалуйста, ваши документы.
– А какой закон нашей свободной страны обязывает носить их с собой?
Худенький лейтенант, явно недавно пришедший на службу после академии, охотно кивнул:
– Согласны. Никакой.
– Подожди, Маматов, – окоротил лейтенанта старший по званию и опыту полевой работы. – Вы куда следуете?
Ратников, с прищуром косясь на подлетевший и зависший неподалеку полицейский дрон, ответил вопросом на вопрос:
– С какой целью интересуетесь?
– По закону вы обязаны отвечать правоохранителям.
– Домой следую.
– И где ваш дом?
– В Москве.
– А почему не на такси, не на общественном транспорте? По шоссе. Создаете помехи на дороге. Холодно опять-таки.
– Говорят, мода возвращается на закаливание и пешие прогулки. Активно боремся с ожирением, унынием и геморроем. У вас нет геморроя?
– Нет, – с готовностью поддержал интересный разговор лейтенант. Майор дипломатично промолчал.
– Сочувствую. Нет стимула для пеших прогулок.
– Так вы сами откуда и куда? – продолжил допрос под снегопадом майор Татаринов.
– Я сам отсюда и туда, – неопределенно ответил Ратников.
– Вы можете нормально отвечать?
– А вы можете нормально объяснить? Что вам от меня нужно?
– Такого в моей практике давно не было, – возмутился майор, обращаясь к лейтенанту как к независимому арбитру.
– Если честно, товарищ майор, такого в практике не было никогда, – сказал Маматов, с испугом поглядывая на небольшой прибор в своих руках, похожий на радар с экраном.
– Ребят, вы уверены, что по адресу со своими запущенными проблемами? – сочувственно поинтересовался Ратников, начиная уже подмерзать. – Точно геморра нет?
– Хватит паясничать, – взял строгий тон майор. – Вы кто? Вас не идентифицирует система «Безопасный мегаполис». Амир, покажи!
Лейтенант Маматов направил на Ратникова прибор, который издал неприятный звук и вывел на экране надпись: «ALARM. Объект не опознан. Информация отсутствует».
– Вот! – емко констатировал проблему молодой полицейский.
Затем он направил прибор на майора, и прибор, издав иной, уже приятный уху звук, вывел на экран фотографию, отпечатки пальцев и иные персональные данные напарника Маматова: «ФИО: Татаринов Константин Ефимович. Место и дата рождения: 12.05.1980, Люберцы, РФ. Место работы: майор полиции, Москва. ID 470-330-871-759…»
Метель стала стихать, но это не добавило комфорта разговору на обочине.
– Я не опознан, информация обо мне отсутствует. И что, это основания для моего задержания? – радикализировал ситуацию Ратников.
– В системе, гражданин, содержится информация абсолютно обо всех. Кроме вас, – сухо констатировал майор Татаринов, взяв тот официальный тон, с которым легче принимать непопулярные решения. – И да, это основание вас задержать.
– Это основание срочно меня отпустить и забыть, что останавливали.
Майор опешил от неожиданной дерзости незнакомца, но не смог сдержать профессионального любопытства:
– Это почему же?
То ли заговорщицким, то ли доверительным тоном Кирилл пояснил:
– Если на человека нет информации в системе, где содержится информация абсолютно обо всех, значит, информация обо мне содержится в той части системы, которая вам недоступна. Логично?
– Логично! – согласился Маматов.
– Допустим! – уклончиво прокомментировал Татаринов.
– А раз вам эта часть недоступна, значит, у вас нет соответствующего уровня доступа, – развивал аргументацию Ратников. – Логично?
– Логично! – продолжил соглашательскую линию поведения Маматов.
– Допустим!
– А раз у вас нет уровня доступа, значит, вам обо мне ничего знать и не нужно. Логично?
– Логично! – сдался под давлением аргументов лейтенант.
– Нет, подождите!.. – возмутился майор.
– Нет, это вы подождите, – на этот раз жестко оборвал майора Ратников. – Если вам ничего не нужно обо мне знать, значит, я работаю там, где вам знать не нужно. И тем, кто вами руководит, тоже. И значит, для вашей же безопасности лучше меня отпустить.
– А если не отпустим? – чисто теоретически поинтересовался последствиями лейтенант Маматов.
– А если не отпустите, – чисто теоретически спрогнозировал Ратников, – то все равно ничего обо мне не узнаете. Но зато познакомитесь с ответственностью за попытку нарушить уровень доступа к закрытой информации.
Майор Татаринов секунд пять не дышал, переваривая услышанное, потом выдохнул облаком пара и козырнул:
– Извините, товарищ! Следуйте пешком дальше.
– Какое правоохраненье без чувства самосохраненья? – сочувственно изрек неопознанный субъект, хлопнул майора по плечу и добавил: – Как говорится в ПДД, не уверен – не догоняй.
Снегопад к тому времени обессилел и иссяк. Природа отходила ко сну. И только грузные еловые ветви то и дело, не справляясь с тяжестью белого покрова, роняли гроздья снега, а потом долго с облегчением покачивались на ветру.
Лейтенант Маматов, дождавшись на всякий случай, когда фигура странного человека скроется за поворотом, не удержался от вопроса:
– Ефимыч, а почему мы его отпустили-то?
– Интуиция – очень мощная штука, – глубокомысленно изрек Татаринов, – более мощная, чем интеллект. Стив Джобс.
– Так Стив Джобс умер.
– Тебя в полицейской академии не учили, что мертвый авторитет лучше живого? По крайней мере, безопасней.
