– Убери от неё свои лапы!
Мужчина удивлённо замер, потом громко расхохотался:
– Да вы только посмотрите! Какой милый защитник.
Я остался стоять, не двигаясь, глядя на него снизу вверх. Мужчина фыркнул, а затем, бросив маме взгляд, в котором смешались раздражение и насмешка, сказал:
– Подумай о моих словах, дорогуша. – И направился к выходу.
Я тут же обернулся к маме, наблюдая, как она кивает охране в сторону мужчины и те начинают идти следом. Сердце билось так, будто я и правда только, что сражался.
– Если тебя будут обижать… ты скажи мне. И я им…
– Ты что? – перебил Сантьяго, догнав нас. Его голос был строгим, но не злым. – Ты даже тренировки прогуливаешь.
Я опустил голову, чувствуя, как уши заливает жар, слыша на фоне выстрелы из оружия, и произнес:
– Прости…
– Это правда? – мама смотрела на меня пристально, но её глаза были мягкими.
Кивнул виновато.
Сантьяго шагнул ближе, положил тяжёлую ладонь мне на макушку и потрепал волосы.
– Пошли, боец. Я научу тебя всему, чтобы ты мог защищать маму.
Во мне вспыхнуло восторженное тепло. Я подпрыгнул от радости:
– Я готов!
Мама засмеялась, подошла и поцеловала меня в щёку.
– Мой защитник… – прошептала она, и я понял: ради этого я готов стараться до конца.
17 лет
Солнце уже клонилось к закату, и двор был окрашен в жёлто-оранжевый свет. Мы бились без остановки: мои кулаки врезались в его предплечья, Сантьяго ловко парировал, подставлял ладони, принимал удары. Несмотря на возраст, он был в прекрасной физической форме, хоть и заметно становился слабее, чем в годы тренировок, что проводил со мной. Наконец после очередного попадания он отскочил, схватил бутылку воды, сделал большой глоток и, не поднимая глаз, сказал:
– Перерыв.
Я тяжело дышал, лёгонько усмехнулся: – Ну что, старик, уже дыханья не хватает?
Он усмехнулся в ответ, попил ещё и спокойно произнёс, будто это был самый обычный факт мира:
– Надрать тебе задницу ещё хватит.
Мы присели на горячий от солнца камень. Я смотрел на него, на загорелое лицо, седую бороду, на ту неуклонную линию рта, которая выдавала больше сострадания, чем раздражения. И спросил, не отводя взгляда:
– Как ты думаешь, смогу ли я когда-нибудь завоевать их доверие?
Сантьяго опустил бутылку, вздохнул и ответил ровно, твёрдо:
– Несомненно. Я и Элиана воспитывали тебя бойцом. У тебя всё получится.
Я почувствовал, как в груди что-то зажалось, и выпалил:
– Я слышал мамин разговор. Они до сих пор говорят, что я ошибка, что ей следовало выйти замуж по-нормальному, а не быть с моим отцом.
Сантьяго тяжело выдохнул, потёр виски, и его голос стал мягче, но в нём слышалась та же сталь:
– Парень, то, что твой отец не один из этих напыщенных индюков, не делает тебя менее достойным наследником. Ты всё ещё Вальдес, и никто этого не отменит.
Он сделал паузу, и я увидел, как в нём вспыхивает память о той ночи:
– Если бы не твой отец, мамы бы не было. Он подставил себя под пулю ради неё. Ты носишь в себе его кровь, его храбрость, его упрямство, его характер. И к тому же ты знаешь Элиану, она готова порвать глотку любому, кто посмеет усомниться в тебе.
Слова мужчины отозвались в моей груди и желание доказать всем, чего я стою, возросло новой силой.
– Тогда я не подведу, – сказал коротко.
Он хлопнул меня по плечу так, словно это был не просто жест тренера, а рукопожатие перед боем:
– Пойдём, боец. У нас ещё много работы. Ты станешь тем, кем должен быть.
– Санти, ты же всегда будешь рядом?
– Конечно, пока мои силы при мне, я буду с вами.
И мы направились обратно, чтобы продолжить тренировку.
22 года
Кабинет мамы всегда пахнет кожей, кофе и чем-то таким… острым, как наточенный нож. Или как её настроение, когда она видит очередную стопку документов. И сегодня их здесь столько, что кажется, будто на стол высыпали весь мировой бардак на семи языках.
Я сижу рядом с ней, закинув ногу на ногу, и сортирую письма: испанский, английский, русский, арабский. Читаю вслух короткие выдержки, комментируя, пока она слушает не перебивая. Иногда кивая. Иногда поднимая бровь, будто было сказано что-то особенно забавное.
Мама всегда так делала: слушала, как я думаю. Не что говорю, а именно как думаю.
– Значит, – постукиваю пальцем по бумаге, написанной корявым почерком какого-то болгарского «партнёра», – они хотят увеличить процент за сопровождение. Наглеют. У них полгода как транспортная линия дырявая, а они пытаются выставить счёт нам.
Мама фыркает.
– Вот видишь, – говорит она, – а ты когда-то боялся, что не справишься с переговорами.
– Когда-то я был ребёнком, мам, – лениво тяну, перекладывая письмо в стопку «наказать». – А сейчас мне двадцать два. В каком кошмаре я вообще мог не справиться?
Она усмехается. По-матерински мягко, но с опасной искоркой, как будто вспоминает, каким упрямым я был в двенадцать лет. Ну да, тогда я кричал, что никого не убью, что оружие не моё. Смешно вспоминать. Теперь же все по-другому, мы с пистолетом лучшие друзья.
– Переведи это, – она бросает мне ещё одно письмо.
Я пробегаю глазами по французскому тексту. Легко, как будто читаю собственные мысли.
– Они просят разрешение на расширение зоны. По правде, они просят, чтобы мы не вмешивались, – говорю я. – Но учитывая, что их глава два месяца назад пытался кинуть нас… Я бы им разрешение не давал. Пока не припомнят, кто здесь ведёт игру.
Мама закрывает папку, смотрит на меня пристально.
– Ты становишься всё больше похож на…
– На тебя? – перебиваю с ухмылкой. – Я знаю. Генетика не шутка.
Она щёлкает меня пальцем по плечу.
– Упрямый, уверенный, ироничный до невозможности. А ещё… – она кладёт ладонь на стол, – такой же опасный, когда тихий.
Я пожимаю плечами, будто это пустяк, но внутри приятно дергается что-то тёплое.
– Опасный? Мам, я ангел, ты же знаешь.
– Ты ангел только когда хочешь, – улыбается она. – И обычно это значит, что ты что-то скрываешь.
Я вытаскиваю следующее письмо, на итальянском, скользя глазами по строчкам.
– Ничего я не скрываю. Просто поддерживаю настроение. Если я буду таким же сердитым, как ты, люди начнут путать нас.
Она смеётся.
– Рэй… – мама поднимает на меня глаза.
Я наклоняю голову, закатываю глаза, зная, к чему она начинает вести.
– Мам, пожалуйста. Я ещё даже не успел толком разрушить чью-нибудь жизнь или завести собственный кризис.
Она хмурит брови, но уголки губ едва заметно тянутся вверх.
– Ты готов. Я тебя растила для этого.
– Я знаю, – признаю спокойно. Без сомнения. Всё это моё. Моё имя. Моя кровь. Мой долг. – Но можно я сам выберу день, когда стану великим и ужасным? Пусть это будет не сегодня.
Мама тихо вздыхает, протирая переносицу рукой.
– Ты точно мой сын.
– Можешь гордиться, но Санти часто говорит, что я твое наказание за все, что ты творила в моем возрасте.
Она смеётся и бросает в меня карандашом. Я ловлю его двумя пальцами и подмигиваю.
Мы продолжаем разбирать дела. Говорим на трёх языках подряд. Переходим с политики на логистику, с логистики на угрозы, с угроз на планы.
Я думаю быстро. Она глубоко. Вместе мы создаём что-то вроде шторма: тихого, точного, неизбежного.
И впервые в жизни я не сомневаюсь, что моё место здесь.
Рядом с ней.
И однажды выше.
26 лет
Кабинет был заполнен тяжелыми голосами и запахом сигаретного дыма. Люстры отбрасывали золотистые отблески на лица сидящих мужчин, и каждый из них пытался выглядеть важнее, чем он есть. Я давно перестал впечатляться.
Я сидел во главе стола, спиной к окну. Место моей матери, что она так отчаянно пытается передать мне, именно по этой причине мне приходится вести эти переговоры вместо нее.
– Итак, – начал один из мужчин, перебирая кольца на пальцах. – Вопрос о порте. Семья Роверо хочет доступ к южной линии.
Я медленно перевёл взгляд на него.
– Доступ они получат только после того, как компенсируют нам прошлогодний срыв поставок. Договор был нарушен, Артуро.
– Но они утверждают… – начал второй.
– Мне всё равно, что они утверждают, – перебил холодно. – Факты важнее жалоб.
Над столом прокатилась напряжённая тишина. Кто-то хмыкнул. Кто-то откашлялся.
И вдруг, как всегда бывает, когда напряжение становится слишком плотным, находится идиот.
– Господа, давайте говорить честно, – протянул с насмешкой мужчина лет сорока, широкоплечий, с дешёвой самоуверенностью во взгляде. – Мы сидим здесь, как будто перед нами не пацан, которому бы в университет, а не в переговоры.
Несколько человек замерли. Кто-то ухмыльнулся украдкой.
Я поднял глаза на мужчину.
– Если хочешь что-то сказать, скажи прямо.
– Да пожалуйста, – он развёл руками, поднимаясь со стула. – Ты ещё ребёнок, Рэй. Ты вырос под крылом мамочки и няньки-Сантьяго. А мы люди, которые видели настоящую войну.
– Ага, – сказал, поднимаясь со своего места. – Ты прав. Вы видели войну. Только не вашу. А нашу. И вы в ней проиграли, раз пришли сегодня ко мне.
Мужчина раздражённо фыркнул:
– Не умничай, мальчик. Я прожил в этой жизни столько, от чего у тебя волосы дыбом встанут.
Он сделал шаг ко мне и толкнул ладонью в грудь. Не сильно. Но достаточно, чтобы проверить реакцию.
– Осторожней, – сказал кто-то сбоку. – Не стоит проявлять неуважение к будущей главе семьи.
– Он? – мужчина громко рассмеялся. – Этот ребёнок? Да пусть попробует…
