Нет, сначала надо матрас перетащить.
Тащила этого проклятого гиганта в пятнах и ругалась последними словами, которые помнила из своего офисного прошлого.
Наконец-то… Я это сделала.
Потом я стояла под душем, который не захотел работать с первого раза, а со второго он страшно загудел, забился, задёргался.
Казалось, сейчас не вода польётся, а какая-нибудь чёрная разумная субстанция полезет…
К счастью, полилась вода.
И вот стояла я под горячим душем и с меня стекала вода цвета нефти.
Я думала о том, что моя жизнь определённо катится по наклонной.
Или взбирается на новую, совершенно сумасшедшую вершину.
* * *
Я буквально рухнула на матрас.
Не легла, не прилегла, не растянулась на нём.
Я именно рухнула, как подкошенная валькирия после суток сражений с пылевыми демонами.
Предварительно я с трудом застелила зелёно-пятнистый кошмар своим постельным бельём.
Своя подушка, своё одеяло…
Усталость была такой всепоглощающей, что мне было плевать и на загадочные пятна под простынёй, и на то, что комната вокруг напоминала декорацию к фильму о конце света.
Я выключила свет и провалилась в сон быстрее, чем Батискаф успевает слопать банку сметаны.
Заснула я на матрасе в своей пыльной комнате, под шум ветра за окном и далёкое, убаюкивающее подвывание Акакия из сада.
Поначалу всё было нормально.
Точнее, настолько нормально, насколько это возможно, когда спишь в аномальной комнате аномального особняка.
А потом началось.
Сначала мне приснилось, что я снова в офисе.
Мой бывший гендир, обросший ещё более густой шерстью, требовал отчёт, написанный на языке эльфов.
Я пыталась объяснить, что не знаю этого языка, но у меня изо рта вылетали только клубы пыли и дохлые пауки.
Потом сон начал меняться.
Офисные стены поплыли, превратившись в стены моей комнаты.
Но они… дышали.
Я чувствовала это сквозь сон, лёгкое, ритмичное движение.
И тихий-тихий шёпот.
Не зловещий, а скорее… навязчивый.
Как будто кто-то перечислял бесконечный список непонятно чего.
«…пылинка с лепнины одна тысяча, фиг знает, какого года, молекула краски с цветочного орнамента, забытое эхо спора о налогах на эфирные сущности, частичка надежды горничной, замурованной в стене…»
Во сне я заворчала и перевернулась на другой бок.
– Отстаньте, – пробормотала я. – Инвентаризацию потом проведём. После уборки.
Шёпот на секунду смолк, будто озадачился.
Потом продолжил, но уже тише.
Потом по комнате начали проноситься тени.
Не страшные, а скорее… занятые.
Одна, похожая на суетливого монстра с метлой, принялась выметать пыльные клубки прямо вокруг матраса, на котором я спала.
Другая, высокая и худая, с линейкой в руках, прикладывала её к стенам и недовольно цокала языком, ворчала, что кривизна тут сильная.
А потом заиграла музыка.
Тихо, как из далёкого, за стеной, радиоприёмника.
И какая-то знакомая мелодия…
Я во сне напряглась, пытаясь узнать мелодию.
Это был… турецкий марш? В стиле диско?
Я приоткрыла один глаз.
Комната была погружена в полумрак, но у самого потолка мерцали какие-то пятна.
Но мне было не до них.
Я спала.
Закрыла глаза и натянула одеяло на голову.
«Спи Василиса, – приказала я себе. – Утром разберёшься. Или не разберёшься. Главное, выспаться…»
Мне снова начало что-то сниться.
Теперь будто бы Батискаф, одетый в крошечный смокинг, требовал, чтобы я немедленно оценила его па.
А по стенам ползали светящиеся зелёные пятна, подпевая турецкому маршу на языке, похожем на лопотание Гаспара.
Самое странное было то, что я почти не удивлялась.
Где-то на глубоком, уставшем дне моей души плескалось остаточное чувство «ой, что это?», но оно тонуло в волнах «а, да пофиг».
Усталость – это лучшее лекарство от страха перед потусторонним.
Перед самым рассветом всё стихло.
Звуки исчезли, тени развеялись, шёпот смолк.
В комнате воцарилась тишина, нарушаемая только скрипом половиц где-то рядом и моим ровным дыханием.
Я проспала до самого утра, и когда слабый солнечный луч упал мне прямо на лицо, я открыла глаза и первым делом проверила, на месте ли моя подушка.
На месте.
Одеяло тоже.
Я села и потянулась. Вся была разбитая, но… целая.
Комната вокруг всё так же была запылённой и запущенной.
– Приснилось, – прошептала я. – Всё мне приснилось.
Мне предстояло ещё много работы.
Я подумала, что мне надо сгонять в город…
Пора переходить от примитивного вытирания пыли тряпкой к тяжёлой артиллерии.
Мой мозг, всё ещё наполовину спящий, но уже активно составляющий списки, выдал чёткий план: мне надо мощный пылесос, пароочиститель, стиральную и сушильную машинку…
Кстати, на кухне я не видела ни холодильника, ни микроволновки, вообще никакой бытовой техники.
Была только величественная печь.
«В первую очередь, – мысленно подчеркнула я, – куплю самую навороченную, самую божественную кофемашину, какую только смогу найти».
Без этого всё дальнейшее теряло смысл.
А ещё надо взять с собой Батискафа.
С этими мыслями я попыталась вскочила с матраса и…
Упала обратно.
Первым моим осознанным ощущением нового дня была не бодрость и не предвкушение чуда.
Нет.
Это была Боль.
Боль с большой буквы, которая, казалось, обосновалась в каждом миллиметре моего тела.
Я попыталась приподняться на локте, и из меня вырвался стон, больше похожий на предсмертный хрип старого двигателя.
Тупо уставилась в потолок, украшенный трещинами.
Вчерашняя уборка дала о себе знать с такой откровенной издевкой, что я поняла: у меня есть спина.
Не абстрактное понятие из анатомического атласа, а конкретная, живая, ярко протестующая часть тела, которая явно считала, что её основная функция – это лежать, а не заниматься делами.
Руки.
О, мои бедные руки!
Они начали ныть, и каждая мышца на них отдельно и гордо заявляла о своём существовании, напоминая о каждом движении тряпкой, каждом таскании ведра с водой.
Ноги… Ноги были просто двумя столбами боли, впившимися в злополучный матрас.
Они отказывались понимать, зачем им понадобилось забираться на стремянку и сражаться с портьерами.
Тело единогласно проголосовало за то, чтобы не двигаться.
Совсем.
Никогда.
Оно требовало лежать, покрываться благородной пылью забвения и чтобы его оставили в покое вместе с его новообретёнными страданиями.
Из-за двери донёсся скрип.
Я замерла, боясь пошевелиться.
Дверь приоткрылась и показалась знакомая мохнатая морда.
Батискаф выглядел бодрым, выспавшимся и оттого особенно невыносимым.
– Ну что, лежим и не встаём? – прорычал он, запрыгивая ко мне и бесцеремонно усаживаясь у самого лица.
Я издала ещё один стон.
