В принципе нормальный план. Пока мы не подписали соглашение, по которому я должна стать доброй безобидной помощницей, можно выпустить пар любым способом. Не будет никаких штрафов, судов и прочего.
Но мудрая часть меня уже берет контроль над внутренним армагеддоном в свои руки.
Чтобы окончательно успокоиться, я разбираю принесенную Ювелиром коробку. Раскалываю по местам косметику, блокноты и аптечку. А затем берусь за пакеты от стилиста.
Как оказалось – шустрая дамочка умудрилась за час заказать мне все необходимое и организовала срочную доставку.
Так, срезая бирки, примеряя костюмы и перебирая белье, я с горем пополам отвлекаюсь от мыслей о Сабурове. Перестаю терроризировать себя вопросом: «Какого черта я так легко поддалась на его провокацию?». А к вечеру вспоминаю, что с утра ничего не ела.
Чтобы не столкнуться случайно с хозяином дома или его маленькой копией, я умышленно пропускаю традиционное в этом доме время ужина. Вместо участия в милых семейных посиделках кладу на две тарелки овощи и мясо. Наполняю водой пустой стакан. И с подносом иду к Варваре.
– Не помешаю? – заглядываю в комнату.
– Ой, Поленька! Нет, конечно, – сухие губы растягиваются в улыбке.
– Я здесь поесть немного принесла. Будешь со мной?
Показываю тарелки.
– Спасибо, родная. Меня уже кормили. А два раза… боюсь, не влезет.
Варвара худенькой рукой проводит вдоль тела. И я с огромным трудом удерживаю на лице маску спокойствия.
– Тогда я поем рядом?
Присаживаюсь на край кровати и без всякого аппетита накалываю на вилку кусочек говядины в брусничном соусе.
– Как раньше, – с блестящими глазами произносит Варвара.
– Знаешь, мне кажется, до встречи с тобой я не пробовала ничего вкусного. – Мне даже не нужно лгать. Все чистая правда. Именно эта замечательная женщина стала для меня, девчонки из детдома, проводником в мир вкусной еды. – А уж как я готовила до тебя… – Смеюсь.
– О да, я помню твою первую пасту! – Варвара тоже смеется. Но не так легко, как я, а осторожно, сдерживаясь. Словно смех способен причинить ей боль.
– Я тогда и представить не могла, что спагетти могут чем-то отличаться от макарон быстрого приготовления из пакетика.
– Да, ты залила их кипятком и ждала.
– А потом пыталась съесть твердыми. – Вспоминаю тот момент в деталях.
Я планировала порадовать Захара – показать, что тоже умею готовить. Для этого даже уговорила Варвару взять выходной на кухне.
По задумке в меню должны были быть макароны по-студенчески с нежными куриными котлетами и салатом из морковки.
Это, конечно, совсем не та еда, к которой привык заместитель мэра. Никаких деликатесов и изысков. Но мне казалось, что большому начальству интересно, что едят простые смертные в студенческих общежитиях. Хотя бы в качестве веселого эксперимента!
К сожалению, уже на макаронах вся моя задумка накрылась медным тазом.
Мажорные спагетти из твердых сортов пшеницы не пожелали размягчаться в кипятке. А пока я носилась вокруг кастрюли, на плите сгорели котлеты.
В итоге вместо ужина по-студенчески Захару досталась плачущая студентка, которую пришлось спасать готовой едой из ближайшего ресторана и горячим сексом прямо на месте происшествия – на кухне.
– После этого позорного случая ты начала учить меня готовить. – Я накалываю еще один кусочек.
– Ты была отличной ученицей. – Улыбка на морщинистом лице сменяется грустью. – Талантливой и внимательной.
Эти слова добивают. Ужинать больше не хочется. Отставив тарелку, я беру Варвару за руку.
– Прости, что не приезжала к тебе.
Стараюсь не разреветься.
– Ничего. За мной есть кому присмотреть. – Она обводит взглядом комнату. – Здесь и врачи, и уход, и знакомые стены. – Кладет вторую руку поверх моей. – Лучше расскажи, как ты жила.
– Я… – глотаю слезы. – Я хорошо, – вру. – Училась, работала. Старалась быть самостоятельной и независимой.
За последние годы я успела поверить, что наконец стала непробиваемой – избавилась от инфантильной потребности в других людях, в их оценке и близости. Однако сейчас от одного вида осунувшейся Варвары этот прочный фасад идет трещинами.
– Ты выглядишь как настоящая бизнес-леди.
Слышу гордость в тихом голосе.
– Я работаю на одного из лучших финансовых аналитиков города. Так что… Да, бизнес-леди. – Пожимаю плечами.
– А как же семья? Муж, дети…
Я знаю, что у Варвары нет никакого злого умысла, но вопрос попадает в цель… бьет по больному месту.
– В отличие от бывшего мужа у меня не было времени на второй брак и ребенка.
– Ты даже не представляешь, насколько вы похожи. – Качает головой.
– Не думаю. Скорее противоположности.
Оглядываюсь на дверь. Где-то там в доме гуляет малыш – самый красивый мальчик из всех, каких я видела.
Именно о таком ребенке мечтала прежняя влюбленная Полина. Она фантазировала. Представляла курчавого, похожего на отца малыша, рядом с Захаром. И верила в «долго и счастливо».
– После вашего развода он совсем закрылся… Порог этого дома пят лет не переступала ни одна женщина.
– Мне неинтересно. – Зажмуриваю глаза, будто хочу спрятаться и от рассказа о Захаре.
– Он словно ждал, что ты простишь, – продолжает Варвара. – Надеялся, что поймешь. Спал в гостевой комнате. Сутками напролет пропадал в мэрии. Забыл о друзьях и об отдыхе.
– Варвара, пожалуйста… Не нужно.
Встаю, собираясь уйти, но сухонькая ладонь в последний момент перехватывает за руку.
– Я знаю, что он не станет тебе ничего рассказывать. Вы с Захаром оба такие упрямые… – В глазах за очками мелькают слезы. – Девочка, послушай хотя бы меня.
Глава 13
Полина
У меня нет никакого желания выслушивать рассказ о «тяжелой жизни заместителя мэра». На свете нет ничего, что изменило бы мнение о Захаре. А уж чтобы разжалобить – не могло быть и речи.
Та молодая Полина, которую помнит Варвара, еще купилась бы на чужие страдания. Но нынешняя я…
За годы работы на Боровского я давно избавилась от такой штуки, как жалость. Герман «лечил» от этой хвори каждого, кто трудился на него. Одних – рассказами и примерами. Других – делом.
Меня он обучил делом – доверил проверку парочки благотворительных фондов. А когда этого оказалось мало, отправил в детский дом, где я росла с семи лет.
Поездка туда превратилась в настоящее испытание. От вида облезлых стен, старых игрушек и скудной еды я не могла спать и есть два дня. Казалось, что нужно срочно объявлять сбор и спасать мой «второй дом».
– Именно этого я и ожидал, – усмехнулся Герман, когда выслушал мой пламенный отчёт. – Жалости. Ты попалась на крючок.
– А разве плохо жалеть детей?! – сорвалась я.
– Плохо, – спокойно ответил он. – Потому что твоя жалость – это костыль. Дашь деньги – и завтра дети снова будут сидеть голодными. Тебе при этом станет немного легче, а им – нет.
Поначалу я не поняла, что Боровский имеет в виду. Но потом он показал мне реальные бумаги: договоры, чеки и отчёты.
По факту в мой детдом лились целые реки средств. И одежда, и игрушки, и деньги. Только до адресата не доходило даже крошек.
Одежда и игрушки тут же по новым документам поставлялись в магазины. А миллионы тонкими ручейками утекали на счета подрядных организаций за ремонты в квартирах руководства, на покупку для них автомобилей и отдых на заграничных курортах.
– Хочешь помочь этим детям? – спросил Герман. – Сделай так, чтобы система работала правильно. Найди виновных и закрой все лазейки. Не жалея. Образцово-показательно.
Чтобы справиться с этим заданием, мне пришлось неделями копаться в отчётности, стравливать друг с другом проверяющие органы и обивать пороги прокуратуры.
Занимаясь этим делом, я на собственной шкуре испытала, какового это – попасться на крючок жалости, и увидела, какую гниль она может покрывать.
Урок оказался болезненным и эффективным. Он за раз вылечил меня от бесполезной сострадательности и заставил во всем искать свой вполне банальный «корень зла».
– Захар очень переживал за тебя после развода, – начинает Варвара. – Сказал, что ты отказалась от денег и квартиры, которую он купил специально для тебя.
– Я не нуждалась в его помощи. У меня все было хорошо. – Молчу о том, как спала на раскладном кресле в квартире подруги и готова была схватиться за любую работу, лишь бы заработать на адвоката.
– Он даже к твоей подруге ездил. Предлагал ей новую работу и дом, чтобы вам всем хватило места.
– Арина выгнала его.
Об этом я тоже знаю – стояла за дверью, пока они разговаривали. Подслушивала и молилась, чтобы подруге хватило гордости выставить этого гада за дверь.
– А потом он перестал бороться. У мэра возникли серьезные проблемы со здоровьем, и всю текучку пришлось взять на себя.
– Я заметила. Той текучке сейчас… – вспоминаю, – четыре года и восемь месяцев. А перед этим, наверное, был такой же невыносимо трудный изнурительный любовный роман.
– Ох, Поля, зря ты так… – Варвара прижимает руки к груди.
– А я не права?
– Там не было никакого романа. Одна случайная связь.
Седая голова опускается на грудь, словно Варвара собирается уснуть. А спустя долгую минуту пытка прошлым продолжается:
– Мама Марка… – откашливается Варвара. – Лера молчала о беременности. Выжидала. А на седьмом месяце прислала Захару конверт с результатами УЗИ. Он вначале ничего не понял, решил, что это чья-то глупая шутка. А потом Орлов, начальник службы безопасности, нашел Леру.
– Ясно. – Так и хочется съязвить про то, что презервативы придумали много лет назад, но молчу. Варвара не виновата в ошибках своего босса. Не стоит выливать на нее мое раздражение.
– Они расписались прямо перед родами. Регистратор приехал на дом, чтобы избежать утечки информации. Не было ни гостей, ни клятв, ни торта.
– Хоть одна свадьба у Захара прошла без сюрпризов. – Тут же вспоминается наша… пышная, с цветами, живой музыкой и моими слезами в туалете, когда один незваный гость рассказал тайну Захара и перевернул вверх дном весь мой мир.
– Да… – растерянно шепчет Варвара. – Все было иначе. А потом родился наш малыш, и начался кошмар.
– Дай угадаю, Лере нужны были лишь деньги? – Наука Боровского не прошла для меня бесследно.
– Через пару месяцев после родов она заявила, что хочет сменить климат. Ей было плохо здесь. То молоко пропадало, то гайморит начинался.
– Очень удачно.
– Захар почти не спал. Ночами ходил с малышом по коридору. Укачивал, кормил из бутылочки. Менял подгузники и купал. Все или сам, или со мной.
– А потом она решила уехать, – догадываюсь я.
– Сначала уехала на месяц в Сочи. После попросила снять ей дом в Геленджике.
– И больше не вернулась, – завершаю вместо Варвары.
– Да. Осталась там с Марком, няней и своей матерью.
– Малыш поэтому не сильно доверяет Захару? – Это не мое дело, но там, в саду, было заметно, что Захар для него как чужой.
Мальчик не спешил показывать царапину и не жаловался на няню.
– К сожалению, у Захара не та должность, с которой можно уйти. Два года он мотался туда каждый свободный день. Возил с собой подарки. Если сын заболевал, находил докторов. А когда Марку исполнилось три года, Лера нашла себе нового мужчину и потребовала развод.
– И сын после развода остался с матерью.
Старательно гоню от себя мысль о маленьком мальчике, который стал разменной монетой между алчной мамашей и карьеристом отцом. Однако получается хреново.
Память эгоистично подкидывает картинки с грязной ладошкой, огромными глазами и закушенной губой малыша.
– Никита Лаевский, адвокат Захара, сделал все, что мог, чтобы добиться равной опеки. Но в суде отец никогда не сравнится с матерью, – с горечью произносит Варвара. – Лера стала требовать дорогие подарки за каждую встречу с сыном. Тянула из Захара все больше и больше. А узнав, что он идет на выборы…
Тут она замолкает и с мольбой смотрит на меня.
Понимаю, что, наверное, я должна продолжить – догадаться, что могла предпринять эта женщина. Только в этот раз у меня нет никаких версий. Совсем. Кроме одной. Слишком безумной, чтобы быть правдой.
