Я стиснула пальцы под одеялом.
– Может быть, маменька.
Наследство с условием. Вот почему он так торопился с женитьбой. Вот почему выбрал Катрин, а не ждал Лидию. Деньги дядюшки утекали сквозь пальцы, и ему нужна была жена, любая жена немедленно…
– А сейчас… Лидия всё ещё влюблена в Колина? – осторожно спросила я.
Вопрос повис в воздухе. Я следила за лицом матери, за малейшим движением её бровей, за тенью в глазах. Поняла ли она намёк? Заподозрила ли что-нибудь?
Но миссис Морган лишь беспечно отмахнулась:
– Ох, что ты! Ты же знаешь нашу Лидию, у неё каждый месяц новая страсть. Сейчас все её грёзы о виконте Доулене из Хэмпшира. Она видела его на балу у Честерфилдов в прошлом сезоне и с тех пор только о нём и говорит. Красавец, богат, не женат… – Она мечтательно закатила глаза. – Вот бы он обратил на неё внимание!
Виконт Доулен. Я запомнила это имя. Лидия врала матери так же легко, как врала мне.
– Но медлить нельзя, – маменька вздохнула, и мечтательность сменилась привычной озабоченностью. – Лидии уже девятнадцать. Ещё год-другой, и женихи начнут смотреть на более молодых. Нужно ловить момент, пока она в самом цвету.
Я сцепила пальцы под одеялом, чтобы не выдать себя.
– У Лидии есть… поклонники?
– Ох, – миссис Морган махнула рукой, – были какие-то, но всё несерьёзно. То офицер без гроша за душой, то младший сын без перспектив. Я ей говорю, не разменивайся на мелочи, жди достойную партию. Посмотри на сестру, говорю, виконтесса! А ты чем хуже?
Виконтесса. С разбитым лицом и сломанной ногой. С мужем, который спит с её сестрой и, возможно, планирует её убить.
– Лидия красивее меня, – сказала я ровно. – Ей будет проще найти хорошего мужа.
– Вот именно! – Миссис Морган просияла, не уловив горечи в моих словах. – Я всегда говорила, что Лидия создана для большего. С её внешностью, с её обаянием… Нужен только подходящий случай. Подходящий человек.
Дверь снова открылась, и в комнату впорхнула Лидия, словно услышав своё имя.
– Маменька! Вы уже здесь! Я только узнала, что карета приехала, и сразу бросилась…
Она обняла мать, расцеловала в обе щеки, защебетала о дороге, о погоде, о том, как чудесно, что маменька наконец-то выбралась. Потом повернулась ко мне, одарив той самой сияющей и фальшивой улыбкой.
– Кэти, ты сегодня лучше выглядишь! Правда, маменька? Я же говорила, она идёт на поправку.
– Да, да, – миссис Морган кивала, глядя на младшую дочь с обожанием. – Лидия так много делает для тебя, Катрин. Ведёт хозяйство, заботится о доме… Я не знаю, что бы ты без неё делала.
– Ох, маменька, это пустяки! – Лидия скромно потупилась, но я видела довольный блеск в её глазах. – Колин так много работает, ему нужна помощь. И потом, это ведь мой долг, поддержать сестру в трудную минуту.
Колин. Она произнесла его имя с особой мягкой и почти ласковой интонацией. Но миссис Морган не заметила. Или не захотела замечать.
– Какой он всё-таки замечательный человек, – вздохнула мать. – Когда он ухаживал за Катрин, я сразу поняла, вот настоящий джентльмен. Из старинного рода, с безупречными манерами, с положением в обществе… И так предан семье!
– О да, – Лидия присела на край кровати, и матрас качнулся. – Колин – само благородство. Вы не представляете, маменька, как он заботится о Кэти. Вчера специально ездил в город за особым лекарством, которое прописал доктор. А позавчера лично проверял, достаточно ли тепло в её комнате.
Ложь. Наглая, беззастенчивая ложь. Колин не заходил ко мне уже несколько дней. А лекарство, тот самый флакон лауданума, он принёс совсем не из заботы.
Но я молчала. Улыбалась. Кивала.
Потому что в эту минуту я окончательно поняла: рассказывать им правду бесполезно. Абсолютно, совершенно бесполезно.
Если я скажу маменьке, что Колин бьёт меня, она не поверит. Решит, что я преувеличиваю, что я сама виновата, что я плохая жена, которая не умеет угодить мужу. «Мужчины иногда бывают резки, дитя моё. Нужно уметь быть покорной».
Если я скажу, что Колин спит с Лидией, она придёт в ужас. Не от его поведения, а от моих слов. «Как ты смеешь клеветать на сестру! Как ты смеешь порочить благородного человека! Ты явно повредилась рассудком от болезни».
А если я расскажу о своих подозрениях, о том, что Колин, возможно, хочет избавиться от меня, чтобы жениться на Лидии, меня объявят сумасшедшей. Запрут в комнате. А может, и в лечебнице. Истеричная жена, которая выдумывает небылицы, чтобы опорочить любящего мужа.
И Лидия… Лидия не поверит тем более.
Она влюблена. Влюблена в Колина, в его красивые слова, в его подарки, в мечту стать виконтессой. Она видит то, что хочет видеть: благородного, страдающего человека, запертого в браке с нелюбимой женщиной. Она не знает о побоях. Не знает о сломанном ребре, о синяках, которые Катрин прятала под длинными рукавами.
А если бы и знала, то нашла бы оправдание. «Бедняжка Колин, ему так тяжело с этой унылой Кэти. Она наверняка сама его провоцирует».
Нет. Предупреждать их бессмысленно. Они не поверят и навредят мне. Слава сумасшедшей погубит любые мои планы. Никто не станет слушать безумную женщину. Никто не примет её петицию всерьёз.
Поэтому я буду молчать. Улыбаться. Кивать. Играть роль благодарной больной жены. И действовать.
– … правда, Кэти?
Голос Лидии вырвал меня из мыслей. Я моргнула.
– Прости, я задумалась. Что ты сказала?
– Я говорю, какой Колин внимательный. Правда?
– О да, – я улыбнулась. – Внимательный.
Дверь открылась в третий раз, и на пороге появился он.
Колин.
В руках букет. Розы, пышные, алые, с капельками воды на лепестках. Должно быть, только что из оранжереи.
– Дамы, – он слегка поклонился, и улыбка на его лице была безупречной. Заботливый муж. Радушный хозяин. Идеальный джентльмен. – Миссис Морган, какая радость видеть вас в нашем доме. Надеюсь, дорога была не слишком утомительной?
– О, лорд Роксбери! – Маменька привстала в реверансе, раскрасневшись от удовольствия. – Как любезно с вашей стороны! Дорога была прекрасной, просто прекрасной.
– Я принёс цветы для своей дорогой жены, – Колин шагнул к кровати и положил букет мне на колени. Розы были тяжёлыми, влажными, с острыми шипами, которые кололи даже сквозь одеяло. – Катрин, милая, как ты себя чувствуешь?
Его светлые, холодные, оценивающие глаза смотрели на меня. Совсем не так, как звучал его голос.
– Лучше, благодарю, – я погладила лепестки розы. – Какие красивые цветы.
– Ничто не сравнится с твоей красотой, дорогая.
Миссис Морган тихо ахнула от умиления. Лидия улыбалась, но я заметила, как дрогнули её губы, как на мгновение потемнели глаза. Ревность? Или просто раздражение, что Колин играет свою роль слишком убедительно?
– Вы так добры к нашей Катрин, – маменька прижала руки к груди. – Я всегда говорила, она вышла замуж за настоящего джентльмена. Настоящего!
– Вы мне льстите, миссис Морган.
Колин улыбнулся, той самой улыбкой, от которой таяли женщины на балах. Потом повернулся к Лидии:
– Я пришёл напомнить, что ужин будет подан через четверть часа. Миссис Морган, вы окажете нам честь?
– О, разумеется! – Маменька вскочила, встряхивая юбками. – Конечно, конечно. Бедная Катрин, ты отдыхай, набирайся сил. Мы ещё поговорим завтра.
Она наклонилась, снова коснулась губами моего лба, тот же сухой, формальный поцелуй. Лидия помахала рукой от двери. Колин задержался на мгновение, и его острый как лезвие взгляд быстро скользнул по мне.
– Спокойной ночи, дорогая. Не забудь принять капли, если боль будет мешать спать.
Капли. Лауданум. Напоминание.
– Не забуду, – сказала я.
Дверь закрылась, и я, наконец, осталась одна…
Глава 8
Семь дней. Целую неделю маменька гостила в Роксбери-холле, и каждый день тянулся бесконечно.
Она и Лидия почти не покидали моих покоев, считая своим долгом развлекать больную. Сидели у кровати часами, щебетали о пустяках, перебирали сплетни, обсуждали моду и знакомых. Маменька вспоминала молодость, как познакомилась с отцом на балу, как он ухаживал за ней целый сезон, как сделал предложение под цветущей яблоней в саду. Лидия рассказывала о балах прошлого сезона, о платьях, о том, кто с кем танцевал и кто, на кого смотрел. Они пили чай из моего сервиза, ели миндальное печенье, которое приносила Мэри, и смотрели на меня с той снисходительной заботой, с какой смотрят на больного ребёнка или захромавшую лошадь.
А я улыбалась. Кивала. Вставляла «как интересно» и «надо же» в нужных местах. Маска держалась, но под ней я медленно сходила с ума.
Не от скуки, к скуке я привыкла за эти недели неподвижности. От невозможности действовать. От понимания, что каждый час, проведённый в пустой болтовне, – это час, украденный у моего плана. Записка Колина лежала в шкатулке Лидии, ждала своего часа, а я сидела и слушала, как маменька в третий раз пересказывает историю о своём свадебном платье.
– … и кружево было брюссельское, настоящее, не то что сейчас продают. Отец заплатил за него целое состояние, но сказал: для моей девочки ничего не жалко. Ах, какие были времена…
Я кивала, глядя в окно, где серые облака ползли по серому небу.
Ночи были не лучше дней.
Маменьку поселили в Зелёной комнате, достаточно далеко от моих покоев, чтобы не слышать, если я вдруг застону от боли ночью, но достаточно близко, чтобы её присутствие ощущалось повсюду. Слуги суетились, готовя особые блюда для гостьи. Колин играл роль безупречного хозяина: учтивого, внимательного, щедрого. За ужином, который мне всё ещё приносили в комнату, я слышала их приглушённый смех внизу, звон бокалов, обрывки разговоров.
А по ночам тишина.
Я заметила это в первую же ночь маменькиного визита. Лежала без сна, как обычно, прислушиваясь к звукам дома, и вдруг поняла: чего-то не хватает. Никаких осторожных шагов в коридоре после полуночи. Никакого еле слышного скрипа половиц. Никакого щелчка двери, открывающейся и закрывающейся.
В синюю комнату ночные гости не заглядывали.
Присутствие маменьки сковывало их. Слишком рискованно: вдруг она выйдет ночью за водой, вдруг услышит шаги. Колин был осторожен. Он всегда был осторожен, я уже успела это понять.
Но я-то знала. Я слышала их раньше, в те ночи, когда боль не давала уснуть и я лежала, уставившись в темноту потолка. Сон в чужом теле, в чужом времени, был чутким, тревожным, я просыпалась от любого шороха. И слышала: мягкие шаги после полуночи, когда весь дом погружался в сон. Колин шёл по коридору к синей комнате. Шёл осторожно, крадучись, как вор в собственном доме. Тихий скрип двери. Потом тишина до самого рассвета. И снова шаги обратно, в хозяйскую спальню, пока слуги ещё не проснулись…
На восьмой день маменькиного визита я проснулась от звука, который показался мне райской музыкой: стук колёс по гравию подъездной дорожки.
Карета. Карета, которая увезёт её прочь.
Я лежала неподвижно, прислушиваясь. Голоса внизу, приглушённые расстоянием, но различимые. Маменька давала последние указания кучеру, Лидия что-то щебетала про погоду и дорогу, Колин желал тёще счастливого пути и приглашал приезжать снова. Потом хлопнула дверца кареты, лошади тронулись, и цокот копыт постепенно затих вдали.
Тишина.
Настоящая, благословенная тишина. Никакого щебетания, никаких историй про балы и женихов, никакой удушающей заботы. Только потрескивание углей в камине и далёкий перезвон часов где-то в глубине дома.
Я откинулась на подушки и закрыла глаза. Впервые за неделю дня можно дышать. Можно думать. Можно действовать.
Визит доктора Морриса пришёлся на следующий день, и он превзошёл все мои ожидания.
Он появился после полудня, когда бледное весеннее солнце, наконец, пробилось сквозь пелену облаков и залило комнату неярким, но тёплым светом. Мэри провела его наверх, и я слышала его тяжелые, размеренные шаги еще на лестнице. Шаги человека, который никуда не спешит, потому что знает: всему своё время.
– Миледи.
Он вошёл, неся свой потёртый кожаный саквояж, и кивнул мне с той сдержанной теплотой, которую я уже научилась узнавать и ценить. В его присутствии я чувствовала себя… не в безопасности, нет. Но хотя бы не совсем одинокой.
– Доктор Моррис. Рада вас видеть.
– Как вы себя чувствуете?
– Лучше. – Я чуть приподнялась на подушках. – Намного лучше, чем неделю назад.
– Вот и проверим.
Он присел на край кровати, привычным движением откинул одеяло и осторожно взял мою ногу в руки. Его теплые пальцы ощупали лодыжку, надавили в нескольких точках. Я следила за его лицом, пытаясь прочесть вердикт в глубоких морщинах у глаз, в изгибе губ под седой бородой.
– Так… – он кивнул сам себе. – А если вот так? Больно?
– Немного. Терпимо.
– А здесь?
– Почти не чувствую.
Он выпрямился, и я увидела в его глазах то, чего ждала все эти бесконечные недели. Удовлетворение. Спокойную профессиональную уверенность человека, который видит результат своей работы.
– Кость срастается хорошо, миледи. Лучше, чем я смел надеяться. – Он склонился к саквояжу и достал что-то длинное, завёрнутое в тёмную ткань. – Я принёс вам кое-что.
Положил свёрток на кровать рядом со мной. Я развернула ткань и замерла.
Трость.
Не простая палка, какие вырезают из первой попавшейся ветки, – изящная трость из тёмного полированного дерева, отливающего красноватым оттенком в свете из окна. Серебряный набалдашник в форме львиной головы. Лев скалился, показывая крошечные клыки, и его глаза два маленьких рубина поблёскивали, как капли застывшей крови.
