Инспектор наконец обрёл дар речи.
– Сударыня, – произнёс он сдавленно, – боюсь, вы ошиблись. Я не предмет мебели.
– Вы тёплый, – заметила Августина, не двигаясь с места. – И пахнете иначе, чем другие кресла.
Она повернулась к нему – их лица оказались в опасной близости. Серебристо-серые глаза смотрели прямо в глаза гостя, изучая с холодным любопытством.
– У вас учащённое сердцебиение. Сто двадцать ударов в минуту. Это нездорово для человека вашего возраста.
Воронцов стал белым, как полотно. Взгляд его заметался по комнате, ища выход. Наконец, собрав волю, он осторожно, но твёрдо отодвинул Августину и поднялся, придерживая её за локти, чтобы не упала.
– Я вынужден откланяться, – сказал он, обращаясь к Гильбиху, но глядя куда-то поверх его головы. – Срочные дела… в департаменте. Отчёт о проверке вышлю с курьером.
– Но Николай Иванович, – начал было хозяин, – вы даже чаю не успели…
– В другой раз, – отрезал Воронцов, направляясь к двери. – Всего доброго.
Инспектор почти бежал по коридору, шаги гулко отдавались в тишине дома. Карл Густавович обессиленно опустился в кресло, закрыв лицо руками.
– Что ты наделала? – простонал он. – Ты понимаешь, что он может написать такой отчёт, что аптеку закроют?
Августина стояла посреди гостиной, глядя в пространство перед собой.
– Я совершила ошибку, – произнесла она ровно. – Человек – не кресло. Запомнила.
В дверях появилась Александра Александровна, привлечённая шумом поспешного ухода гостя.
– Что здесь происходит? – спросила она, переводя взгляд с мужа на Августину.
Карл Густавович только махнул рукой, не в силах объяснять.
Августина повернулась к хозяйке дома.
– Я приняла человека за предмет мебели и села на него. Это вызвало крайнее смущение среди присутствующих.
Александра Александровна молча развернулась и вышла. Через мгновение из коридора донёсся звук разбивающегося стекла – видимо, пузырёк с нюхательной солью выпал из её ослабевших пальцев.
Последний инцидент произошёл через три дня после злополучного визита проверяющего инспектора. Был тихий августовский вечер, дневная жара спадала, и в воздухе появлялась та особая прозрачность, какая бывает только в конце лета. Дом готовился ко сну – Александра Александровна проверяла, заперты ли двери, близнецы расчёсывали волосы перед сном, Карл Густавович в кабинете составлял отчёт для военного ведомства.
Молодая горничная Дуня, недавно принятая в дом вместо уволившейся Глаши, заканчивала вечернюю уборку на втором этаже. Глаша ушла без предупреждения после того, как застала Августину стоящей над своей постелью в полной темноте – та наблюдала за её дыханием, держа в руках блокнот. Дуня об этом знала, но всё же не уволилась – ей нужны были деньги. Она протирала пыль с подоконников, поправляла шторы, расставляла по местам книги и безделушки. Оставалось только проверить, потушены ли лампы в коридоре.
Проходя мимо комнаты «курляндской барышни», как слуги называли Августину, Дуня заметила странный свет из-под двери, не похожий на обычный свет лампы – мерцающий, неровный. Прислушавшись, горничная уловила тихие ритмичные звуки, похожие на шаги.
Дуня была девушкой любопытной и не слишком робкой. Среди прислуги ходили странные слухи о новой жиличке, но сама она ещё не имела случая близко познакомиться с Августиной. Сейчас, когда весь дом погружался в сон, был подходящий момент.
Осторожно, стараясь не скрипеть половицами, горничная приблизилась к двери и заглянула в замочную скважину.
Посреди комнаты стояла Августина, одетая лишь в нижнее бельё – не своё, а Дунино, взятое из её комнаты в задней части дома, отведённой для прислуги. Тонкая батистовая сорочка с кружевом, которую Дуня надевала только по большим праздникам, едва прикрывала тело. В каждой руке Августина держала по горящей свече, воск капал на пол, образуя причудливые узоры. Но страшнее всего было другое – она кружилась на месте с механической точностью заводной игрушки, делая один оборот ровно за четыре секунды, не убыстряясь и не замедляясь. Глаза были открыты, но казалось, что она ничего не видит.
Дуня с трудом подавила крик. Её трясло, но она не могла оторваться от этого зрелища. В какой-то момент Августина остановилась и, словно почувствовав чужое присутствие, повернула голову точно в сторону двери. Серебристо-серые глаза, казалось, смотрели сквозь дерево, сквозь замочную скважину – прямо в лицо перепуганной горничной.
– Я вижу тебя, – произнесла Августина своим странным мелодичным голосом, который в полумраке звучал особенно потусторонне.
Этого выдержать Дуня уже не могла. Она отпрянула от двери, зажав рот руками. Стараясь не бежать, но двигаясь так быстро, как только могла, она бросилась к лестнице, непрерывно крестясь. Ей нужно было попасть в свою комнату, запереть дверь и переждать до утра, а утром – бежать, бежать из этого дома, где поселилась нечистая сила!
На следующее утро, ещё до завтрака, Мария Ивановна сообщила хозяйке, что Дуня подала прошение об увольнении и уже собрала вещи.
– Что случилось? – спросила Александра Александровна, уже предчувствуя ответ. – Она работала всего две недели.
– Говорит, в доме нечисто, – тихо ответила Мария Ивановна, теребя край фартука. – Видела что-то ночью… Крестится всё время и бормочет молитвы.
Александра Александровна вздохнула. Это была уже третья горничная, уволившаяся с тех пор, как в доме появилась Августина.
– Выдайте ей жалованье за месяц вперёд, – распорядилась она. – И найдите замену.
– Боюсь, будет сложно, барыня, – покачала головой экономка. – По городу слухи пошли. Говорят, в доме Гильбихов водится… – она запнулась, не решаясь произнести слово вслух.
– Что ж, – Александра Александровна расправила складки на платье. – Значит, придётся обходиться теми, кто есть. Иногда я думаю, что нам всем следовало бы поступить, как Дуня.
Она поднялась и направилась в столовую, где семью уже ждал завтрак. Проходя мимо комнаты Августины, невольно ускорила шаг.
За дверью было тихо. Возможно, Августина всё ещё кружилась там со свечами в руках, а может быть, придумывала новый способ изучения человеческого поведения. В любом случае это был лишь вопрос времени – дом Гильбихов снова содрогнётся от очередного происшествия, связанного с созданием Карла Густавовича.
Церковь Архангела Гавриила в Архангельском переулке стояла в двух кварталах от дома Гильбихов – каменная, с зелёным куполом, похожим на опрокинутую чашу, тихая в будни и торжественно-гулкая по воскресеньям.
В это августовское утро, когда в воздухе уже чувствовалось дыхание осени, семья направлялась к обедне в полном составе: Карл Густавович вёл под руку жену, за ними степенно шли близнецы, а позади всех, сохраняя точную дистанцию в два шага, двигалась Августина. Её появление в церкви было предметом длительных семейных споров, закончившихся победой Карла Густавовича: он настаивал, что приобщение «курляндской родственницы» к обществу должно включать все аспекты нормальной московской жизни, в том числе религиозные обряды.
– Я категорически против, – шептала Александра Александровна накануне, нервно постукивая пальцами по крышке комода. – Она не умеет вести себя на людях. Подумайте, к чему это может привести!
– Это не существо, а молодая женщина, – ровным голосом возражал Карл Густавович, хотя внутри у него всё холодело от сомнений. – Её поведение значительно улучшилось. Она теперь умеет есть, пить, вести простейшие беседы…
– И рассматривать горничных по ночам, – добавила жена. – И надевать на других корсеты. И садиться на колени статским советникам.
– Все эти… недоразумения остались в прошлом, – заверил её муж, стараясь, чтобы голос звучал убедительно. – Августина быстро учится. Сейчас она почти неотличима от обычного человека… с некоторыми странностями.
И вот теперь они шли по Архангельскому переулку, а в груди Карла Густавовича ворочалось предчувствие очередной катастрофы. Августина в этот день выглядела безупречно: серое платье с воротником-стойкой, тёмная вуаль, которую Евгения посоветовала надеть «по обычаю». Короткие тёмные волосы были уложены в подобие модной причёски, а движения казались почти естественными – если не приглядываться.
Ксения то и дело оборачивалась, бросая на «курляндскую родственницу» настороженные взгляды, и быстро крестилась, когда думала, что никто не видит. Евгения, напротив, подождала, пока родители пройдут вперёд, и замедлила шаг, поравнявшись с Августиной.
– Слушайте внимательно, – тихо сказала она, улыбаясь для случайных прохожих. – В церкви нельзя разговаривать громко, нельзя ходить во время службы, нельзя задавать вопросы. Просто стойте рядом со мной и повторяйте мои движения. Когда все крестятся – креститесь. Когда все кланяются – кланяйтесь. Ясно?
– Ясно, – ответила Августина. – Имитировать внешние признаки религиозного опыта.
Евгения слегка вздрогнула, но сохранила спокойное выражение лица.
– Именно так. И, пожалуйста, не используйте таких формулировок в присутствии других.
Церковный двор был полон прихожан – семей того же слоя московского общества, что и Гильбихи. Женщины в тёмных платьях с кружевными воротничками, мужчины в сюртуках, дети, непривычно тихие, в своих воскресных нарядах. Августина оглядывалась по сторонам с напряжённым вниманием, которым отличались все её попытки изучения человеческого поведения.
Они вошли в церковь. Горели свечи, воздух был напоён запахами ладана и воска. Иконостас сиял позолотой в утренних солнечных лучах, проникавших сквозь узкие окна под куполом. Карл Густавович провёл семью к привычному месту – недалеко от правого клироса, откуда открывался хороший вид на алтарь.
Август стоял на пороге осени, и храм был наполнен не только запахами воска и ладана, но и неуловимым ароматом яблок – прихожане принесли освящать плоды нового урожая. Эта смесь запахов, шелест одежд, приглушённые голоса создавали атмосферу благоговейного ожидания.
Служба началась. Священник, отец Иннокентий, вышел из Царских врат алтаря, и его густой бас заполнил пространство храма. Августина, как и было велено, старательно повторяла движения Евгении – крестилась, когда та крестилась, кланялась, когда кланялась та. Странная, механическая точность её движений бросалась в глаза лишь тем, кто специально наблюдал, но в полумраке церкви это было почти незаметно.
Всё шло хорошо до тех пор, пока не запел хор. Это был обычный приходской хор – несколько пожилых женщин и двое-трое мужчин с приличными, но не выдающимися голосами. Они затянули «Господи, помилуй» – древний напев, простой и торжественный одновременно.
И тут произошло то, чего Карл Густавович опасался больше всего. Августина, до этого стоявшая тихо и неподвижно, вдруг подняла голову. Серебристо-серые глаза широко распахнулись, губы приоткрылись. Она сделала глубокий вдох – такой вдох, какой опытные певцы делают перед началом арии, – и присоединилась к хору.
Но это было не робкое подпевание прихожанки, знающей слова молитвы. Это был голос оперной дивы – чистое, безупречное сопрано, способное заполнить зал Большого театра без всякого усиления. Голос Августины перекрыл пение хора. Певчие смолкли, оборачиваясь, пытаясь понять, откуда исходит этот звук.
– Господи, помилуй! – пела Августина, и в голосе её не было ни тени эмоций, лишь математически выверенная точность интонации. – Господи, поми-и-илуй!
Звуки, исходившие из её горла, казались не вполне человеческими. Слишком совершенными, слишком чистыми, без единой вибрации или погрешности. Словно сам ангел спустился в храм Архангела Гавриила и запел голосом из иного мира.
Прихожане один за другим поворачивали головы в сторону Гильбихов. Сначала на лицах читалось изумление, потом – восторг, сменившийся недоумением, а затем и страхом. Потому что голос становился всё громче, всё пронзительнее, всё менее похожим на пение живого человека. Августина достигла нот, недоступных простым смертным, – нот, от которых стёкла в окнах начинали вибрировать, а свечи мерцать.
Отец Иннокентий у амвона застыл с раскрытой книгой в руках, глядя на странную прихожанку. В его взгляде читалось не столько удивление, сколько понимание – такое, какое бывает у людей, долго живущих рядом с тайной и сразу распознающих её присутствие.
Но хуже всего была реакция простых прихожан. Пожилая купчиха уже крестилась размашисто и часто, шепча молитву от нечистой силы. Торговка яблоками с соседней улицы потянула за руку сына, пятясь к выходу. А старый отставной полковник, стоявший неподалёку от семьи Гильбихов, только покачал головой и пробормотал:
– Немцы… Экспериментируют, всё экспериментируют…
Карл Густавович почувствовал, как лицо заливает краска стыда и ужаса. Он быстро шагнул к Августине и положил руку ей на плечо, сжав с силой, которая могла бы причинить боль обычному человеку. Но девушка лишь прервала пение и повернулась к нему с вопросительным выражением в серебристо-серых глазах.
– Нам нужно идти, – прошипел Гильбих, обращаясь к семье и стараясь, чтобы голос звучал спокойно. – Августине стало плохо.
Он взял девушку под руку и почти силой повёл к выходу. Александра Александровна и близнецы последовали за ними, опустив головы и стараясь не встречаться глазами с другими прихожанами. Только у самых дверей Карл Густавович обернулся и, с трудом выдавив вежливую улыбку, произнёс достаточно громко, чтобы слышали стоявшие рядом:
– Прошу прощения за беспокойство. Моя племянница… она нездорова. Последствия нервной горячки. Мы отведём её домой.
Августина шла рядом послушно, но с явным недоумением.
– Я пела неправильно? – спросила она, когда они оказались на церковном дворе. – Высота тона не соответствовала стандартам?
– Нет, Августина, – устало ответил Карл Густавович. – Ты пела слишком правильно. Люди не способны петь так. Это пугает их.
– Не понимаю, – сказала она, наклонив голову под характерным для неё углом. – Разве совершенство не является целью?
– Не всегда, – тихо проговорил Карл Густавович, ощущая на себе тяжёлый взгляд жены. – Иногда недостатки делают нас людьми.
Разговор продолжился дома, за закрытыми дверями кабинета, где Александра Александровна дала волю накопившемуся гневу.
– Это было последней каплей, – говорила она, меряя шагами комнату. – Я больше не могу. Вы хоть понимаете, что нас теперь не примут ни в одном приличном доме? Что о нас будут говорить?
– Вы преувеличиваете, моя дорогая, – пытался успокоить её муж. – Ничего страшного не произошло. Подумаешь, девушка запела в церкви. Мало ли у кого бывают… э… экстатические религиозные переживания.
– Экстатические переживания? – Александра Александровна остановилась и посмотрела на него с выражением, которое бывает у людей, сомневающихся в рассудке собеседника. – Вы слышали этот голос? Это не человеческий голос! Так поют только… только…
Она не договорила, но взгляд, устремлённый к потолку, ясно показывал, что она имела в виду ангелов – или, возможно, существ из совсем другой области сверхъестественного.
Тем временем предоставленная самой себе Августина продолжала изучение человеческой жизни. Запершись в комнате, она часами стояла перед зеркалом, растягивая рот пальцами в разные стороны, пыталась создать то выражение, которое люди называли «улыбкой». С клинической беспристрастностью отмечала, какие мышцы задействованы, под каким углом должны подниматься уголки губ, как меняется форма глаз.
– Улыбка – выражение положительных эмоций через растяжение губ и сокращение окологлазных мышц, – бормотала она, записывая определение в маленькую записную книжку, подаренную Евгенией. – Наблюдение: улыбка Евгении отличается от улыбки Александры Александровны. Гипотеза: различные типы улыбок выражают различные эмоциональные состояния.
Она экспериментировала часами, пока не научилась создавать подобие человеческого выражения радости. Но что-то всё равно было не так – глаза оставались не вовлечёнными эмоционально, а сама улыбка выглядела приклеенной к лицу.
Другим объектом изучения стала походка. Августина обратила внимание, что люди двигаются по-разному, и решила найти наиболее эффективный способ передвижения. Особенно её заинтересовала манера ходить кухарки Марфы. Будучи пышной женщиной в годах, та передвигалась по дому покачивающейся походкой, слегка переваливаясь с боку на бок.
«Интересно, – думала Августина, наблюдая за кухаркой из-за угла. – Очевидно, это наиболее оптимальный способ распределения веса при ходьбе».
На следующий день домочадцы с изумлением наблюдали, как стройная, изящная Августина расхаживает по дому, широко расставляя ноги и раскачиваясь. Она появлялась в дверях гостиной и с серьёзным выражением лица пересекала комнату странной, вразвалочку, походкой, точно моряк на палубе во время качки.
– Что с ней теперь? – шёпотом спросила Ксения у сестры, наблюдая, как Августина, покачиваясь, проходит мимо.
– Понятия не имею, – так же шёпотом ответила Евгения, с трудом сдерживая смех. – Но выглядит это…
– Кощунственно, – закончила за неё Ксения, быстро перекрестившись.
– Я хотела сказать «комично». Она будто пародирует чью-то походку.
Загадка разрешилась за обедом, когда Августина вновь продемонстрировала особую манеру передвижения и вызвала наконец вопрос Карла Густавовича:
– Августина, зачем ты так странно ходишь?
– Я имитирую походку кухарки, – ответила она. – Очевидно, учитывая её возраст и авторитет в доме, это, должно быть, самая благопристойная походка для благородной дамы.
На мгновение за столом воцарилась тишина, а потом Евгения не выдержала и расхохоталась. Даже Александра Александровна, обычно сохранявшая каменное выражение лица при странностях Августины, слегка улыбнулась.
– Боже мой, – пробормотал Карл Густавович, протирая очки платком. – Августина, не все особенности чьего-то поведения… э… стоит копировать. У Марфы, видишь ли, геморрой, отсюда и её специфическая походка.
– Геморрой, – повторила Августина, словно пробуя слово на вкус. – Варикозное расширение вен в области ануса. Запомнила.
Евгения снова прыснула, скрывая смех в салфетке, а Ксения покраснела до корней волос. Александра Александровна лишь неодобрительно покачала головой.
– За столом не принято обсуждать подобные темы, – сказала она тоном, не допускающим возражений. – Карл Густавович, вы могли бы провести с вашей… родственницей беседу о приличиях.
Настоящий скандал разразился через несколько дней, когда Августина обнаружила в комнате Евгении женский журнал. «Дамский вестник» пестрел иллюстрациями последних парижских фасонов и содержал многочисленные советы по уходу за собой. Августина провела несколько часов, изучая журнал с той же сосредоточенностью, с какой учёный изучает древний манускрипт.
Результат этого изучения семья увидела вечером, когда все собрались к ужину. Ксения и Евгения уже сидели за столом, Александра Александровна занимала своё обычное место, Карл Густавович только что вышел из кабинета, на ходу протирая очки.
– Странно, – заметила хозяйка, оглядывая стол. – Где же наша… гостья? Обычно она не опаздывает к трапезам.
Дверь распахнулась, и на пороге появилась Августина. На ней было элегантное вечернее платье из шёлка цвета слоновой кости – очевидно, взятое из гардероба Александры Александровны, – но не это привлекало внимание. Лицо девушки было раскрашено самым фантастическим образом: ярко-красная помада покрывала не только губы, но и подбородок – словно она пыталась нарисовать себе второй рот, румяна лежали неровными лиловыми пятнами на щеках, а брови, нарисованные чёрным карандашом, располагались не над глазами, а на висках, придавая ей вид удивлённого инопланетного существа.
– Добрый вечер, – произнесла она, делая неуклюжий реверанс. – Теперь я неотразима, как и сказано в статье!
Карл Густавович поперхнулся и закашлялся, прикрывая рот платком. Ксения тихо ахнула и отвела глаза, а Евгения закрыла лицо руками, пытаясь скрыть смех. Лишь Александра Александровна сохранила видимость спокойствия.
