– Августина, – сказала она с деланной невозмутимостью, – боюсь, вы неправильно поняли инструкции в журнале. Это не то, что называется «быть неотразимой».
– Но здесь ясно сказано, – возразила Августина, доставая из кармана платья вырезку из журнала, – «подчеркните линию бровей, чтобы сделать взгляд более выразительным». Я подчеркнула.
– Да, но не на висках, а над глазами, – вздохнула Александра Александровна. – И помада наносится только на губы, а не… на весь подбородок.
– Но в статье говорится: «нанесите помаду на губы, чтобы они казались более полными», – настаивала Августина. – Я проанализировала это утверждение и пришла к выводу, что если нанести помаду на более широкую область, губы будут казаться ещё полнее.
Евгения уже не скрываясь смеялась, уткнувшись лицом в салфетку. Даже Ксения, обычно пугающаяся странностей Августины, не могла сдержать улыбку. Карл Густавович, глядя на своё создание, ощущал странную смесь ужаса и гордости – всё-таки она пыталась вписаться в человеческое общество, хоть и весьма своеобразным способом.
– Пожалуйста, – сказала Александра Александровна тоном, которым обычно разговаривала с самыми непонятливыми ученицами, – пойдите умойтесь. Я дам вам отдельный урок по нанесению косметики… если вы настаиваете на этом.
Августина послушно кивнула и удалилась. Когда она вернулась через десять минут, лицо было чистым, а на губах играло подобие улыбки – всё ещё неестественной, но уже гораздо более похожей на человеческую.
Вскоре Августина действительно освоила многие базовые навыки и уже не совершала таких вопиющих ошибок. Научилась есть, пить, одеваться и даже поддерживать простейшие беседы о погоде и городских новостях, хотя речь её по-прежнему отличалась странным, слишком правильным построением фраз и неожиданными аналитическими вставками.
Впрочем, случались и казусы. Однажды в аптеку зашёл поставщик лекарственных трав, старый знакомый Карла Густавовича. Августина, спустившаяся, чтобы помочь с разбором новых поступлений, решила продемонстрировать навыки приветствия. Но вместо обычного рукопожатия схватила руку поставщика, энергично потрясла её, а затем похлопала мужчину по щеке, как делают с маленькими детьми.
– Августина! – воскликнул Карл Густавович, поспешно отстраняя её от озадаченного гостя. – Прошу прощения, Павел Андреевич, моя племянница… она выросла за границей и не совсем понимает наши обычаи.
– Ничего страшного, – пробормотал тот, недоумённо потирая щёку. – Бывает… У меня вот кузен из Варшавы приезжал, так он всех мужчин в обе щеки целовал. Заграница, что с неё взять.
Несмотря на эти случайные промахи, к концу лета Августина уже могла сойти за обычную девушку при поверхностном общении. Карл Густавович, обнадёженный прогрессом, решил, что пора представить её в более широком кругу.
– Я думаю, мы могли бы устроить небольшой семейный ужин, – сказал он за завтраком в один из последних августовских дней. – Пригласить, может быть, Штольцев? Они давно не были у нас.
Александра Александровна поставила чашку на блюдце с такой силой, что фарфор жалобно звякнул.
– Только семейный, – сказала она тоном, не допускающим возражений. – Никаких гостей. Для безопасности всех присутствующих.
Взгляд, брошенный на Августину, был красноречивее любых слов. Но та, казалось, не заметила этого. Она методично намазывала масло на хлеб, стараясь сделать слой абсолютно ровным, и с отстранённым интересом наблюдала за разговором.
– Как скажете, моя дорогая, – вздохнул Карл Густавович. – Но я думаю, Августина готова к этому шагу. Она делает большие успехи.
– Несомненно, – сухо ответила жена. – Особенно в церковном пении и нанесении косметики.
Августина подняла голову от своего идеально намазанного хлеба и посмотрела на хозяйку дома серебристо-серыми глазами.
– Я стараюсь, – сказала она.
В этой простой фразе, произнесённой без всякого выражения, было что-то такое, от чего по спине Александры Александровны пробежал холодок. На мгновение ей показалось, что все под её взглядом превращаются во что-то иное, неопределённое, теряющее очертания.
Глава 5
Пустота, которую Августина ощущала внутри себя, не походила ни на голод, заставляющий человека искать пищу, ни на тоску, толкающую к душевной близости. Тело, созданное в подземной лаборатории Карла Густавовича, требовало чего-то иного – наполнения, которого не хватало в искусственных тканях и органах.
Она стояла у окна своей комнаты на втором этаже дома Гильбихов и смотрела во двор. Глаза улавливали то, чего не видели обычные люди.
Вечер опускался на Чистопрудный бульвар. Последние лучи августовского солнца золотили верхушки лип и зажигали стёкла в окнах соседних домов. На улице стояла тишина, какая бывает в городе между дневной суетой и ночной жизнью, – краткий миг равновесия.
Во дворе работал Илья Андреевич, чистил упряжь. Движения были размеренными – широкие плечи мерно поднимались и опускались, руки двигались по коже сбруи с уверенностью человека, тысячи раз повторявшего одни и те же действия. Кучер снял рубашку из-за вечерней духоты, и капли пота блестели на загорелой спине.
Августина наклонила голову, рассматривая работающего мужчину. Что-то изменилось в воздухе. Сначала она не поняла, что именно, но потом осознала: Илья Андреевич поднял голову и посмотрел на её окно. Он не мог видеть её за тюлевой занавеской, но словно почувствовал чей-то взгляд. И в этот момент она впервые ощутила это – желание, ставшее осязаемым.
Запах был терпким, чуть кисловатым, с нотами железа и соли. Этот аромат не улавливался обычным человеческим обонянием, но для Августины он был так же реален, как запах сирени или свежеиспечённого хлеба. Она глубоко вдохнула, позволяя ощущению заполнить лёгкие, проникнуть в кровь, распространиться по телу.
Пустота внутри на мгновение отступила. Но едва Илья Андреевич отвернулся, вернувшись к работе, аромат исчез, и пустота накатила с новой силой.
Августина отошла от окна. Серое платье с высоким воротом, которое ей подобрали из одежды дочерей Гильбиха, показалось тесным. Она расстегнула верхнюю пуговицу, глубоко вдохнула, ощущая, как внутри шевелится что-то новое – смутное, неясное, но определённо голодное.
Последние дни она замечала похожее ощущение рядом с аптекарем Трофимом Семёновичем. Уже две недели Карл Густавович позволил ей помогать в аптеке – убирать склянки, раскладывать бинты, записывать расход медикаментов. «Социализация», – говорил создатель, хотя в глубине его глаз она читала иное: страх перед тем, что он создал, желание контролировать, направлять, сдерживать. И рядом с ним она тоже ощущала этот аромат, но иной – сдержанный, приглушённый. Его вожделение было окрашено страхом и виной.
А вот от Трофима Семёновича исходили волны горячего, нетерпеливого желания всякий раз, когда она проходила мимо, случайно задевая его рукавом или наклоняясь за упавшей коробкой. Августина не сразу поняла, что происходит, но постепенно начала замечать, как тело реагирует на эти сигналы – бёдра чуть покачиваются при ходьбе, спина выгибается, подчёркивая грудь, голос становится ниже, мягче, мелодичнее.
Однажды она провела эксперимент – нарочно уронила карандаш и наклонилась подобрать его прямо перед Трофимом Семёновичем. Платье натянулось на бёдрах, обрисовывая их форму. Аптекарь не произнёс ни слова, но аромат его желания стал таким густым, что Августина почти задохнулась. Когда она выпрямилась и повернулась к нему, его лицо было пунцовым, а руки, державшие рецепт, заметно дрожали.
– Вы что-то уронили, Августина… э… простите, не знаю вашего отчества, – пробормотал он, глядя куда-то мимо неё.
– Просто Августина, – ответила она. – Без отчества.
И снова волна невидимого аромата накрыла её, заставив томительную внутреннюю пустоту отступить на несколько секунд.
С тех пор она стала наблюдать за мужчинами внимательнее. Замечала, как меняется их дыхание, когда она проходит мимо, как расширяются зрачки, как голоса становятся чуть ниже, а движения – резче, неувереннее. Их желание было для неё физически ощутимым – и единственным, что хоть ненадолго заполняло пустоту.
Даже Карл Густавович, её создатель, не был свободен от этого. Когда он думал, что она не видит, его взгляд задерживался на её шее, губах, изгибе талии. А потом он резко отворачивался, щурился, протирал очки, бормотал что-то о препаратах и инвентаризациях.
Августина вернулась к окну. Двор опустел – Илья Андреевич закончил работу и ушёл в людскую. Небо над Москвой наливалось сумеречной синевой, в которой зажигались первые звёзды. Где-то вдалеке колокола отбивали вечерню. Она не чувствовала связи ни с этим миром, ни с его ритуалами. Пустота внутри – вот что определяло её существование.
В дверь постучали – три коротких удара, такие тихие, что человеческое ухо едва уловило бы их. Но Августина не была человеком. Она обернулась.
– Войдите, – сказала она.
Дверь приоткрылась, и в комнату проскользнула Евгения. Щёки раскраснелись, глаза блестели.
– Я принесла тебе кое-что, – сказала она с заговорщицким видом, протягивая небольшой свёрток. – Думаю, тебе пойдёт.
Августина развернула бумагу. Внутри лежало платье – не строгое и закрытое, какие обычно носили женщины в доме Гильбихов, а лёгкое, светло-голубое, с вырезом, обнажающим шею и ключицы, и поясом, подчёркивающим талию.
– Это слишком открыто для приличной девушки, – с лёгким смешком пояснила Евгения, – но иногда полезно выглядеть не слишком прилично. Особенно, когда хочешь произвести впечатление.
– Впечатление, – повторила Августина, ощупывая мягкую ткань платья. – Это связано с тем, как мужчины смотрят на женщин?
Глаза Евгении расширились, а потом она рассмеялась – тихо, чтобы не услышали в коридоре.
– Именно так, – кивнула она.
Когда Евгения ушла, Августина некоторое время рассматривала платье, затем аккуратно положила его на кровать. Что-то подсказывало ей, что скоро оно понадобится.
Вечер погрузил дом Гильбихов в привычную рутину. В классной комнате Александра Александровна всё ещё проверяла тетради учеников, близнецы готовились ко сну, Мария Ивановна отдавала горничным последние распоряжения на завтра. В аптеке Карл Густавович заканчивал ежемесячный отчёт для военного ведомства. И только Трофим Семёнович, вопреки обыкновению, не спешил домой. Он задержался, якобы пересчитывая вечерние накладные, но на самом деле ожидая момента, когда все разойдутся и он сможет столкнуться с Августиной.
За последние дни она стала его наваждением. Странная племянница управляющего преследовала его даже во сне. Он просыпался в поту, с колотящимся сердцем и ощущением невыносимой пустоты внутри.
Настенные часы в аптеке пробили десять. Карл Густавович сложил бумаги, запер ящик стола и направился к выходу.
– Вы ещё здесь, Трофим Семёнович? – удивился он, заметив помощника у шкафа с лекарствами. – Уже поздно.
– Заканчиваю инвентаризацию йодных настоек, Карл Густавович, – ответил аптекарь, стараясь, чтобы голос звучал естественно. – Вы идите, я закрою.
Гильбих кивнул и вышел. Трофим остался один среди стеклянных шкафов. В полумраке аптеки, освещённой одной керосиновой лампой, колбы и склянки отбрасывали мерцающие тени на стены. Запахи лекарственных трав, спирта и йода смешивались в воздухе.
Он подождал ещё немного, прислушиваясь к шагам хозяина на лестнице, затем осторожно вышел из аптеки и начал подниматься наверх. Сердце колотилось, во рту пересохло, руки стали влажными. Он не знал точно, что собирается делать – может быть, просто поговорить, случайно встретив Августину в коридоре, или, если повезёт, проводить её до комнаты.
Передняя второго этажа была пуста. Трофим двинулся дальше, стараясь ступать бесшумно. Повернув в дальний конец коридора, ведущий в заднюю часть дома, где располагались комнаты прислуги и где жила Августина, он замер, опасаясь, что звук скрипнувших половиц привлечёт внимание. Но никто не появился, и он продолжил движение.
В этой части дома окна выходили во двор, а не на фасад здания, свет с улицы почти не проникал, и в коридоре было значительно темнее – здесь экономили на освещении. Только одинокая свеча в настенном подсвечнике отбрасывала слабый свет на стены. Трофим остановился, не зная, куда идти дальше – он никогда не был в этой части дома и не знал, какая из дверей ведёт в комнату Августины.
И тут она появилась – в конце коридора. На ней было не привычное строгое платье, а что-то лёгкое, светлое, обнажавшее шею и плечи. В полумраке её кожа казалась бледной, а глаза отражали пламя свечи.
– Трофим Семёнович, – произнесла она. – Вы ищете меня?
Он не мог произнести ни слова. В горле пересохло, а сердце билось так сильно, что, казалось, его стук должен был разбудить весь дом. Она двинулась к нему. С каждым её шагом воздух в коридоре становился гуще, тяжелее.
– Я… я просто… – пробормотал наконец Трофим, отступая к стене. – Мне нужно было…
Августина остановилась прямо перед ним. Так близко, что он ощущал тепло её тела, чувствовал лёгкий аромат, исходящий от её кожи – что-то неуловимо знакомое, но в то же время чуждое.
– Вы хотите меня, – сказала она просто, без кокетства. – Я чувствую это.
Её слова ударили. Трофим задохнулся, не в силах опровергнуть очевидное. Его желание было таким острым, что он сам ощущал его как физическую боль. И она каким-то образом знала это.
– Идёмте, – сказала Августина, беря его за руку.
Её прикосновение было прохладным. Она повела его за собой к одной из дверей. Трофим покорно шёл следом, понимая, что совершает непоправимое, но не в силах сопротивляться.
Комната Августины была маленькой и почти пустой – узкая кровать с железной спинкой, простой деревянный стол, стул, шкаф для одежды. Ни картин на стенах, ни безделушек на столе. Только зеркало в полный рост в углу комнаты выделялось на фоне аскетичной обстановки.
Августина закрыла дверь и повернулась к гостю. В неверном свете свечи её лицо казалось вырезанным из слоновой кости – безупречное, но лишённое индивидуальности. Только глаза жили – они смотрели на Трофима с голодным любопытством.
– Разденьтесь, – сказала она, и в её голосе не было ни просьбы, ни приказа.
Трофим повиновался. Пальцы были неловкими, непослушными, когда он расстёгивал пуговицы сюртука, жилета, рубашки. Наконец он стоял перед ней обнажённый, дрожащий, испытывая одновременно стыд и неконтролируемое возбуждение.
Августина рассматривала его с отстранённым интересом. Затем протянула руку и прикоснулась к его груди – лёгкое, почти невесомое касание, от которого по телу Трофима пробежала дрожь.
– Ваше сердце бьётся со скоростью сто тридцать ударов в минуту, – заметила она. – Это возбуждение.
– Да, – выдохнул Трофим.
Августина сделала шаг назад и, заведя руки за спину, медленно расстегнула крючки на спинке платья, позволив ему соскользнуть с плеч и упасть к ногам. Под ним открылся корсет из плотного белого шёлка с китовым усом. Пальцы неторопливо развязали атласные ленты, одну за другой, пока корсет не раскрылся, обнажая батистовую сорочку с кружевной отделкой. Августина сняла сорочку через голову. Остались лишь панталоны до колен с вышитыми розами по краю и шёлковые чулки, удерживаемые подвязками с перламутровыми застёжками. Она расстегнула подвязки, позволила панталонам соскользнуть на пол и медленно скатала чулки вниз, обнажая безупречную кожу.
Трофим смотрел, не в силах оторвать взгляд. Он сделал шаг вперёд, но Августина остановила его, положив руку на грудь.
– Нет, – сказала она. – Я буду вести.
Она толкнула его на кровать, и Трофим упал на спину, глядя на неё снизу вверх. Августина опустилась сверху, оседлав его бёдра. Движения были уверенными, отточенными, хотя в этом доме все считали её девственницей.
Когда она опустилась на него, принимая в себя, Трофим не смог сдержать стона. Ощущение было не просто физическим удовольствием, но чем-то большим, более глубоким.
Августина начала двигаться – медленно, методично. Ногти впились в его грудь, оставляя красные полумесяцы на коже. Глаза не отрывались от его лица, изучая каждую реакцию.
– Что вы чувствуете? – спросила она, не прекращая движений.
– Блаженство, – выдохнул Трофим, едва способный говорить. – Невероятное блаженство!..
Движения ускорились, стали резче. Она наклонилась над ним, короткие тёмные волосы обрамляли лицо. И когда волна оргазма накрыла Трофима, Августина прижалась губами к его губам в поцелуе… Но это не было актом страсти или нежности. Это было что-то иное – она пила из него через этот поцелуй, вытягивая что-то невидимое, но жизненно важное.
В момент наивысшего наслаждения Трофим почувствовал, как невидимые нити соединили их тела, и по ним потекла энергия, жизненная сила, от него – к ней. Он не мог сопротивляться этому потоку – да и не хотел.
Это длилось несколько секунд. Когда всё закончилось, он остался лежать на узкой кровати, бессильно раскинув руки, с мутными глазами и бессмысленной улыбкой на лице. Тело было покрыто испариной, сердце билось медленно и неровно.
Августина поднялась. Движения оставались плавными, но теперь в них появилась новая энергия. Она подошла к зеркалу в углу комнаты и встала перед ним, рассматривая своё обнажённое тело.
То, что она увидела, удовлетворило её. Кожа приобрела здоровый оттенок. Глаза горели неестественным блеском. Соски затвердели, а между бёдер всё ещё пульсировало сладкое напряжение. Но главное – пустота внутри отступила, заполненная чем-то тёплым, живым.
За её спиной Трофим Семёнович лежал на кровати, опустошённый, с полузакрытыми глазами. Он помнил только блаженство – всепоглощающее, стирающее все остальные воспоминания. Августина повернулась к нему, и на её губах появилась улыбка – уже не механическая имитация, а что-то более естественное и одновременно более опасное.
Она нашла то, что искала. То, что заполняло пустоту. И теперь ей нужно было только больше.
На рассвете Августина переступила порог своей комнаты, ощущая непривычную силу в каждом движении. Ночное соитие с Трофимом Семёновичем не только утолило терзавшую её пустоту, но и раскрыло истинную природу голода. Она нуждалась не в пище, не в воде, а в энергии желания – той, что струилась от мужчин, наполняя воздух незримым, но для неё отчётливым ароматом. Спускаясь по лестнице, она чувствовала, как каждое движение стало более плавным, каждый шаг – более уверенным.
В аптеке её встретил бледный, осунувшийся Трофим Семёнович. Руки дрожали, когда он перекладывал склянки с микстурами. Глаза, обведённые тёмными кругами, смотрели в одну точку. Губы, потрескавшиеся и сухие, постоянно шевелились. Увидев Августину, он вздрогнул, отступил к стене, но не произнёс ни слова – только смотрел на неё с выражением, в котором страх смешивался с болезненным желанием.
– Доброе утро, Трофим Семёнович, – произнесла она. – Как вы себя чувствуете?
Аптекарь открыл рот, но смог издать лишь хриплый звук. Он прокашлялся и выдавил:
– Я… я не знаю. Словно сон… Словно я не спал…
Взгляд его блуждал по комнате, не в силах сфокусироваться. Августина подошла ближе, изучая изменения в его внешности. Кожа, раньше чуть розовая, теперь имела сероватый оттенок, сосуды на висках проступили синими дорожками. Но главное – от него больше не исходил тот густой аромат желания, что окутывал его прежде. Теперь это был слабый, почти выветрившийся запах.
– Вам нужно больше отдыхать, – сказала она. – Вы выглядите истощённым.
Августина методично перебирала в уме произошедшее ночью, анализируя каждую деталь первого сеанса «питания». Тело её каким-то образом извлекло энергию из Трофима в момент его высшего наслаждения, заполнив внутреннюю пустоту. Но теперь, спустя несколько часов, голод возвращался – не такой мучительный, как прежде, но настойчивый. Ей требовалось больше.
Утро прошло в обычных хлопотах – уборка, перепись препаратов, помощь с рецептами. Августина двигалась по аптеке с новой уверенностью, которую не могла не заметить даже Александра Александровна, заглянувшая перед обедом за успокоительными каплями.
