– Пока что.
– Слушай, тебе обязательно портить момент?
– У меня талант.
Наши ждали на месте. Толик, как и было обещано, ни во что не влип – хотя обнаружился подозрительно близко к группе незнакомых штрафников, которым что-то оживлённо рассказывал, причём те хохотали. Мэри не сдвинулась с места ни на сантиметр – скрещённые руки, рентгеновский взгляд. Кроха доел сухарь и, судя по блуждающему взору, подыскивал следующий. Капеллан делал вид, что задремал.
– Собираемся, – скомандовал Папа. – В казарма, получить снаряжение, у нас два часа. Шаттл номер четырнадцать. Кто опоздает – лично удавлю.
– А куда летим-то? – спросил Толик.
– Куда скажут. Тебе не всё равно?
– Мне – нет. Я планировал отдых.
Папа оценил шутку коротким матом и движением руки, означавшим «за мной».
Казарма встретила нас гулким полупустым эхом – половина нашей роты уже погрузилась на ранние шаттлы. Оставались те, кого распределили на поздний рейс, и мы – опоздавшие. Каптёр, толстый и злой, как все каптёры во всех армиях всех времён, выдавал снаряжение с выражением человека, у которого лично отбирают нажитое непосильным трудом.
– Бронескаф, комплект, штук – шесть, – перечислял он, выкладывая на стойку. – Винтовка, штук – шесть. Магазины – по восемь на ствол. Гранаты – по четыре. Сухпай – на три дня. И чтоб вернули. Особенно гранаты.
– А если не вернём? – уточнил Толик.
– Тогда рапорт на вас. Лично напишу.
– Второй рапорт за сегодня, – вздохнул Толик. – Бюрократия процветает даже здесь.
Я принял знакомую тяжесть «Ратника» – компактно собранные нагрудник, наспинник, поножи, перчатки. Пальцы легли на крепления по памяти: активация – палец к сенсору, зелёный мигнул, сервоприводы тихо зажужжали, подстраиваясь под мышцы. Выдох. Вторая кожа.
Винтовка тоже легла в руки уже как родная – ШАВС, тяжёлая, надёжная, с отверстием для плазменного штыка. Проверил магазин, передёрнул затвор, поставил на предохранитель. Руки делали это сами – вроде бы неделя на Новгороде, а вбила автоматику в пальцы намертво.
– Смотри-ка, – хмыкнул Папа, наблюдая за мной. – Руки помнят.
– Руки-то помнят. Спина – нет.
– Спина привыкнет. Она у тебя молодая.
Мэри облачилась быстрее всех – как обычно. Проверила штык: выдвинула, голубая кромка мигнула, убрала. Два пистолета на бёдрах. Готова. На всё про всё – минута.
Кроха натянул «Ратник» с ожидаемыми затруднениями: стандартный комплект на его габариты не рассчитан, и застёжки на груди стонали от натуги, как мост под танком. Пулемёт – его персональный, тяжёлый, сорокакилограммовый, который он обнимал как ребёнка – каптёр выдал с особым страданием на лице.
– Там ленты-то проверь, – проворчал толстяк. – Опять скажешь, что не хватает. Знаю я вас…
Кроха молча посмотрел на каптёра. Каптёр отступил на шаг.
Капеллан экипировался в тишине, с той спокойной тщательностью, которую я видел у него всегда. Каждую застёжку – проверил. Каждый магазин – пересчитал. Винтовку осмотрел, как врач осматривает пациента: без эмоций, но с полным вниманием.
За стеной казармы доносился голос Асклепии – она что-то горячо объясняла кому-то про «лицензированного медицинского специалиста» и «полевую аптечку первой необходимости». Ипполит, если верить звукам, в очередной раз проигрывал битву с гравитацией. В суматохе погрузки два андроида терялись в толпе, как щепки в бурном потоке.
Мы оделись, вооружились, проверили друг друга – застёжки, крепления, боезапас. Папа обошёл строй, по привычке прикрикнул на Толика за криво затянутый ремень, поправил Крохе наплечник, и кивнул.
– На выход.
Я закинул вещмешок на плечо, и в этот момент услышал, как один из новичков – молодой, совсем зелёный, сидевший на нарах с растерянным видом человека, попавшего на чужой праздник – спросил у своего соседа, кивая на нас:
– Это кто такие?
– Это Папа и его бешеные, – ответил сосед, и в его голосе прозвучало нечто, похожее на почтение. – Они тут богомолов по росту строили…
– А, те…
– Ну вот. Это они.
Новичок посмотрел на нас с тем выражением, которое я помнил по себе – когда впервые увидел Папу. Смесь ужаса и надежды: ужас, что такие существуют, надежда, что они на твоей стороне.
Я бы, конечно, приободрил парня – сказал бы что-нибудь вдохновляющее: мол, не бойся, мы все тут когда-то были новичками. Но Папа уже гнал нас к выходу, а Папа ждать не умеет.
На улице хлестнул горячий воздух – влажный, тяжёлый, пахнущий раскалёнными джунглями и угаром двигателей. Сирена погрузки выла над космодромом – протяжная, низкая, от которой вибрировали зубные пломбы. Батальон стягивался к шаттлам колоннами, и это зрелище – четыреста человек в бронескафах, с оружием, бегущие по бетону – было одновременно впечатляющим и слегка абсурдным. Парад, который опаздывает на собственное начало.
Шаттл номер четырнадцать. Серый, с бортовым номером, написанным краской, которая уже начала облезать. Аппарель опущена, внутри – ряды откидных сидений, тусклый свет, запах машинного масла и чужого пота.
– Загружайтесь! – заорал борттехник. – Быстрее, быстрее! Вылет через семь минут!
Папа погнал свой взвод по аппарели. Штрафники привычно плюхались на сиденья – вещмешки под ноги, винтовки между колен. Я оказался между Толиком и Крохой – классическая позиция: один развлекает, другой греет.
Толик пристегнулся и немедленно завертел головой:
– Тесновато. Можно подумать, этот шаттл проектировали для коротышек, а не для людей. Отдельная просьба к конструкторам: в следующий раз учтите, что у солдат бывают ноги.
– Заткнись, Жгутиков, – взвизгнул Папа..
– Я вас тоже люблю, Виктор Анатольевич.
Аппарель поползла вверх. Лязг гидравлики, щелчок замков. Двигатели загудели – нарастающе, с вибрацией, которая забралась в кости и устроилась там, как дома. Свет мигнул и стабилизировался.
– Внимание, – голос пилота в динамике, скучный и будничный. – Взлёт через минуту. Кому плохо – пакеты под сиденьем.
– 55-я ДШБ, – негромко сказал я Толику. – Слышал что-нибудь о них?
– Штурмовая бригада. – Толик наморщил лоб. – Их ещё называют… как же… «Ассенизаторами»? Нет. «Мусорщиками»? Тоже нет.
– «Чистильщиками», – подсказал Папа.
– Точно. Они подавляют мятежи, зачищают то, что другие не хотят трогать. Грязная работа. – Толик помолчал. – Репутация – так себе. Говорят, после них остаются только воронки и протоколы о смертях…
Он не договорил. Шаттл рванул вверх, вдавив нас в сиденья, и Папа выплюнул фразу непечатным выражением, адресованным гравитации, пилоту и мирозданию в целом.
Новгород-4 уходил вниз. Через иллюминатор напротив я видел, как уменьшаются казармы, ангары, бетонные полосы космодрома, Периметр – и за ним, до горизонта, тёмное зелёное море джунглей. Планета, которая меня чуть не убила. Планета, которая сделала меня тем, кто я есть. И куда я так стремился вернуться ускользала от взора за пеленой облаков.
Толик тронул меня за локоть:
– Ты чего?
– Ничего. Думаю.
– Плохая привычка. – Он помолчал. – Ладно, Санёк. Куда бы нас ни засунули – вместе же?
– Вместе.
– Ну и нормально, – он откинулся на спинку и закрыл глаза. – Разбуди, когда начнётся.
– Что начнётся?
– Неприятности. Они всегда происходят, когда приходит приказ на снятие лагеря и несколько сотен людей в одночасье срываются с места.
Шаттл набирал высоту, и где-то впереди, над облаками, в черноте космоса висела эскадра и тяжёлый десантный корабль, на который нас грузили, как патроны в магазин. А для чего грузят патроны – известно.
Чтобы стрелять…
Глава 2
БДК оказался больше, чем я себе представлял. А я себе представлял много.
Крейсер «Жемчуг», на котором мы до этого летали, казался мне тогда махиной – длиннющие коридоры, ангары, три палубы. Серьёзный корабль, внушительный. Так вот, «Жемчуг» рядом с этой громадиной смотрелся бы примерно как рыбацкая лодка рядом с плавучим доком.
Десантный транспорт класса «Элефант», бортовой номер 1178, – так значилось на табличке у стыковочного шлюза. Без имени – просто номер. В армии любят номера. Номера не обижаются, не ржавеют и не требуют повышения. Стыковочный отсек, в который нас выплюнул шаттл, мог бы вместить весь наш казарменный модуль на Новгороде-4 целиком, с забором и мусорным баком. Потолок терялся где-то наверху, метрах в пятнадцати, стены уходили вдаль, и по ним – коридоры, переходы, лестницы, лифтовые шахты, трубопроводы. Всё серое, стальное, функциональное. Военная архитектура: назначение, назначение и ещё раз назначение. Красота – не предусмотрена бюджетом.
Народу вокруг было столько, что я невольно вспомнил столичный вокзал в час пик. Штрафники нашего батальона, прибывшие раньше, толклись у переходов, ожидая распределения. К ним добавлялись новые партии с каждого стыкующегося шаттла – и в этой толчее нас подхватил офицер-распорядитель, тощий лейтенант с нашивками 55-й бригады и лицом человека, которого заставили нянчиться с чужими детьми.
– «Элефант» рассчитан на два батальона, – бросил он через плечо, ведя нас к трапу. – Вас разместили третьим. Штатных мест нет. Потеснитесь.
– Третьим, – повторил Толик, идущий рядом. – Как лишний палец на ноге.
– Зато полезный, – сказал я. – Для равновесия.
– Ты когда-нибудь видел полезный лишний палец?
Мы спускались по трапам, и с каждым ярусом мир вокруг менялся – словно проваливался в другую эпоху. Верхние палубы – широкие, освещённые, с полковыми знаками 55-й бригады на стенах. Кубрики десантников – просторные, с нормальными койками, с матрасами, которые выглядели как матрасы, а не как мешки, набитые угрызениями совести. Сами десантники – сытые, подтянутые, в форме с иголочки. Бронескафы «Ратник-300» – последнее поколение – стояли в стойках, поблёскивая заводской краской. Наши «двухсотки», побитые богомолами, на их фоне смотрелись как кастрюли рядом с хирургическими инструментами.
По дороге десантники на нас поглядывали. Не все – но те, кто замечал нашивки 13-го штрафного, реагировали одинаково. Кто-то кривился, как от кислого. Один молодой сержант с веснушками, пропуская нашу колонну, отшатнулся к стене – рефлекторно, как от заразы. Мэри повернула голову, посмотрела на него тем особым взглядом, от которого у людей начинает чесаться инстинкт самосохранения, – и сержант очень быстро нашёл себе дело в другом конце коридора.
Ниже. Ещё ниже. Коридоры сужались, потолки наваливались, лампы редели. Вибрация от двигателей забиралась в кости, нарастая с каждой палубой. Пахло машинным маслом, горячим металлом и казённой кислятиной – смесь дезинфекции, пота и смирения.
Нижний уровень нижней палубы. Дно.
Кубрик – коробка три на четыре метра, нары в три яруса по обеим стенам. Шесть мест, один откидной столик, одна лампа, вентиляционная решётка, из которой дуло горячим воздухом с привкусом двигательного отсека. Стены – голый металл, крашеный в тот унылый серо-зелёный цвет, который в армии считается «успокаивающим». Он не успокаивал. Он вызывал желание удавиться полотенцем, но полотенце в комплект не входило.
– Апартаменты, – оценил Толик. – Четыре звезды. Из ста.
Мы разместились молча – с тем автоматизмом, который вырабатывается у людей, неоднократно ночевавших в местах, где удобство является понятием сугубо теоретическим. Папа кинул вещмешок на нижние нары у двери – командирская позиция, ближе всех к выходу. Я – на средний ярус. Когда Кроха полез на верхний, нары издали протяжный стон, от которого Толик, устраивавшийся этажом ниже, инстинктивно прикрыл голову руками.
– Если ты рухнешь, – сообщил он потолку, в котором проминалось днище Крохиных нар, – я буду преследовать тебя по загробным инстанциям.
Металл скрипнул ещё раз – обречённо, жалобно – и затих, смирившись с судьбой.
За стеной, в коридоре, не утихал поток людей – штрафники из других рот размещались в соседних секциях. Три батальона на корабле, рассчитанном на два, – не теснота, а принудительная социализация. Штрафники делили коридоры с десантниками «Чистильщиков», которых нехватка мест загнала на нижние ярусы, и вынужденная дележка уже приносила первые плоды.
– …не толкайся, штрафная морда! – долетело откуда-то справа.
– А ты мне не тыкай, чистоплюй, – ответили слева.
Папа прислушался, определил, что голоса не из его взвода, и вернулся к вещмешку. Чужие проблемы – чужие сержанты.
Ипполит и Асклепия стояли в коридоре, прижавшись к переборке, чтобы не мешать проходу – две фигуры, вросшие в стену, пока мимо тёк поток штрафников. Деть их было некуда: в кубрик они физически не помещались. Я огляделся и обнаружил в трёх метрах от двери технический закуток у вентиляционной шахты – три квадратных метра пространства, заваленного швабрами, контейнерами с моющим средством и тряпками, назначение которых я предпочёл не выяснять.
– Временно, – сказал я Ипполиту, показывая на закуток.
Ипполит осмотрел помещение. Швабры. Плесень в углу. Капающий кран.
– Сэр, – произнёс он, – помещение обладает определённым характером.
– Прости. Что есть.
– Разумеется. Я немедленно приведу его в состояние, совместимое с пребыванием разумных существ.
Через двадцать минут швабры стояли по ранжиру, контейнеры – в линию, плесень исчезла, а кран больше не капал. Покончив с закутком, Ипполит обнаружил запас тряпок и моющего средства – и переключился на переборку коридора. Полировал сантиметр за сантиметром, с той невозмутимой сосредоточенностью, которую нельзя запрограммировать, а можно только выработать за много лет безупречной службы. Результат выходил разительный: полоса идеально чистой стали, за которой начиналась привычная тусклая грязь. Как если бы кто-то провёл границу между цивилизацией и варварством, и цивилизация пока проигрывала по площади, но выигрывала по качеству.
Асклепия тем временем развернула аптечку на полу закутка – бинты стопками, шприцы по калибру, препараты по категориям. Рядом сидел плюшевый медведь и созерцал вселенную стеклянными глазами.
Проходивший мимо штрафник – здоровый, бритый, с лицом, на котором жизнь оставила больше отметин, чем хотелось бы, – остановился, уставившись на медведя.
– Это чего?
– Терапевтический инструмент, – ответила Асклепия, не отрываясь от сортировки. – Снимает тревожность. Хотите подержать?
Штрафник посмотрел на медведя. Медведь посмотрел на штрафника.
– Не, – сказал он после паузы. – У меня нервы и так ни к чёрту.
Он ушёл, дважды оглянувшись.
Пока андроиды обживали свой закуток, а батальон притирался к стенам и друг к другу, Толик исчез «на разведку». Вернулся через час с информацией и рассечённой бровью.
– Столовая – уровнем выше, для нас последняя смена, жратва к тому моменту холодная, – докладывал он, загибая пальцы. – Медотсек – оснащён прилично. Оружейная – для нас закрыта.
– Что с глазом? – спросил я.
– Один сержант из «Чистильщиков» объяснил мне, что «таким, как мы» горячая вода не положена. Добрый малый. Улыбчивый. – Толик потрогал бровь. – Ну и я ему улыбнулся в ответ. Он поскользнулся. Упал. Лицом. Об мою улыбку.
