Я таскал вёдра с мясом и впервые увидел изнанку «кухни».
«Разделочная» напоминала бойню. Каменный мешок, пропитанный застарелой кровью. Двое мясников рубили тушу какой-то огромной твари. Топоры взлетали и падали с влажным чавканьем. Хрясь. Хрясь.
Мясо летело в кучу.
Кости — на жернова: два каменных диска в углу кормовой, между которыми ходил по кругу старый дрейк с мутными глазами, впряжённый в деревянное водило. Тварь механически переставляла лапы, не реагируя на окружающих. Кости засыпали в воронку сверху, снизу сыпалась серо-жёлтая мука, от которой стоял сладковатый запах.
Потроха — в чан.
Рационально? Да. Без отходов.
Но потом началась фасовка.
Мясник черпал куски лопатой и швырял их в вёдра.
Одинаковые порции.
Память подсказала принцип.
Дрейку, которому нужен кальций и хрящи для формирования панциря — кусок мышечного мяса. Гиене, которой нужен ливер и рубленный фарш — жилистый кусок, который она даже не прожуёт. Ящерице, которой нужен живой корм для запуска охотничьего рефлекса — мёртвый стейк.
Конвейер смерти. Они кормили их, как свиней на убой, игнорируя биологию видов. Одна диета на всех.
Я смотрел на это, сжимая ручку ведра. Вот почему некоторые дохнут. Элементарное нарушение метаболизма.
Я тащил помои к выходу, когда мой взгляд упал на доску объявлений у административного крыла.
Доска тёмного дерева, утыканная бумажками. Рик проходил мимо него тысячу раз, не поднимая глаз.
Я остановился.
Глаза пробежали по строчкам.
«Молодой Огнеплюй. Укрощённый, 2 года. Цена: 200 золотых».
Двести. Золотых.
«Гильдия Стражей. Дрейк. Обучен. 120 золотых».
«Подсобник. Оплата: 2 медных в день».
Два медных. И 120 золотых. Целая бездна, которую не перепрыгнуть за десять жизней.
Мы ловим, ломаем, кормим своей кровью, чтобы Клан продал готового зверя по такой цене?
Я перевёл взгляд ниже. Ведомость расходов. Бумага пожелтела, цифры выведены небрежно.
«Списание кормовых единиц в день: 40».
Сорок.
Я нахмурился. Перед глазами всплыла гора мяса в разделочной. Вёдра, которые мы растащили. Прикинул вес и объём. Количество голов.
Посчитал в уме. Раньше я закрывал ведомости зоопарка — этот навык не пропьёшь.
В вёдрах было от силы двадцать пять единиц. Тридцать — если считать с костями и водой.
Где ещё десять?
Где четверть бюджета на корм?
Цифра сошлась в голове. Кто-то просто воровал. Нагло и масштабно, каждый день. Звери голодали, получали не то, что нужно, дохли — а кто-то списывал мёртвые души и разницу клал в карман.
— Эй, носильщик! Оглох? Ведро само не пойдёт!
Укротитель толкнул меня плечом, проходя мимо. Я пошатнулся, но устоял.
Пальцы перехватили дужку ведра.
Ладно, запомнил.
Подхватил ношу и шагнул в вонь коридора. Теперь ясно, куда смотреть.
Я потащил ведро через площадку, когда увидел сцену у центрального манежа.
Шип — тот самый укротитель с травинкой — стоял, опустив голову. Перед ним, лениво поигрывая кинжалом, возвышался пацан лет двадцати.
Я не знал, кто этот щенок. Но я видел золото на его одежде — такое здесь носят только хозяева жизни. И видел герб на груди — Скорпион. Какой-то клан?
— Ты называешь это «готовым зверем», Шип? — голос пацана звенел от скуки. — Он дёргается при замахе. Мой отец платит Яме не за трусливое мясо. Если к вечеру тварь не перестанет шарахаться, я сообщу Гордею.
Клановый мажор сплюнул под ноги укротителю, развернулся и ушёл, даже не оглянувшись.
Шип постоял секунду, глядя ему вслед. Его лицо пошло красными пятнами.
Он резко развернулся. И его взгляд упёрся в меня — свидетеля унижения.
— Ты!
Глава 4
Травинка в углу рта металась, желваки ходили под кожей щёк короткими толчками — Шип грыз стебель и перемалывал его в труху, пытаясь заглушить что-то внутри.
Правая рука висела свободно, пальцы скрючены, готовы схватить рукоять плети. Левая — опущена ниже бедра, словно чужая.
И она плясала.
Мелкая дрожь била кисть, сбивая ритм дыхания. Так трясёт конечность после повреждения нерва, когда мозг орёт «замри», а мышца отвечает через раз, захлёбываясь в спазмах.
Я видел такое у нашего ветеринара после инсульта — правая рука шьёт рану, а левая живёт вот такой вот своей судорожной жизнью.
Скользнул взглядом по предплечью. Старый шрам тянулся от запястья к сгибу локтя. Ткань отмерла и сгнила, прежде чем зажить.
Шип сберёг руку, но контроль потерял навсегда.
Отсюда и травинка. Вяжущий корень, который тут жуют, чтобы притупить чувствительность. Он глушит фантомные боли, сбивает тремор. Без этой дряни его рука ходила бы ходуном, и весь питомник увидел бы, что укротитель Шип уже не так хорош.
Травинка была шипастая, с мелкими колючками по стеблю, от которых уголки губ у него были вечно исцарапаны. Отсюда и прозвище, которое прилипло к нему, как банный лист.
Он терпел. Лучше быть «Шипом», чем «Тем-у-кого-рука-сохнет».
Всё это я считал, препарировал и подшил в личное дело.
— Чего вылупился, гнида? — Шип шагнул вперёд, сокращая дистанцию до давления. — Работы мало?
Кхм, это истерика. Он нервничает, но не из-за меня — из-за вчерашнего позора с мантикорой. Подсобник ляпнул что-то про тварь и оказался прав. Грязь увидела то, что профи пропустил.
Похоже Шип переживает, что хватка слабеет. Он стареет, теряет реакцию, и вчера это увидели все.
Он ткнул меня пальцем в плечо. Напуганный мужик проверяет, можно ли ещё кого-то нагнуть.
— Лапы убрал! — Голос сестры хлестнул, как кнут. Рефлекс сработал мгновенно.
Так Кара защищала Рика всю жизнь — кидалась на амбразуру, не думая. Маленькая, жилистая, злая, подбородок вздёрнут, кулаки сжаты. Она готова была вцепиться в глотку мужику, который тяжелее её вдвое.
Шип оскалился, обнажая жёлтые от травяного сока зубы:
— О, сестричка-защитница. Решила сдохнуть за убогого? Вы бесправные, могу убить вас обоих и ничего не будет.
Я шагнул в сторону, перекрывая девушке вектор атаки.
— Кара, — мой голос упал, стал плотным. — Отойди. Я сам.
Она споткнулась на полушаге и замерла, глотая воздух. Рот приоткрылся, глаза быстро метнулись ко мне.
Она привыкла быть щитом. А щит вдруг услышал: «Не нужна».
Я медленно перевёл взгляд на Шипа.
Не дерзко. Бычить на укротителя с мечом в нашем положении означало бы подписать себе смертный приговор.
Но и опускать глаза не стал. Перед хищником это значит расписаться в том, что ты добыча.
Поэтому спокойно смотрел прямо в переносицу. Скучно — провёл невидимую черту: я тебя вижу, но не боюсь.
Шип дёрнулся. Его пальцы легли на рукоять плети. Он уже начал движение, чтобы хлестнуть меня по лицу.
Я даже не моргнул. Просто перевел взгляд на его дрожащую руку.Но на пике замаха спазм скрутил его левую кисть. Рука конвульсивно сжалась в кулак и ударила его самого по бедру. Плеть не вышла из петли.
Укротитель замер. Он понял, что я опять увидел его позор.
— Гнида… — выдохнул он.
Мужик не выдержал моего спокойного взгляда. В бешенстве выбросил здоровую правую руку вперед — удар тыльной стороной ладони, призванный унизить.
Я видел замах. Мог бы дернуться, закрыться локтем или отшатнуться.
Но не сдвинулся ни на миллиметр.
ХРЯСЬ!
Тяжелый перстень на его пальце рассек мне скулу. Голова мотнулась, во рту стало солоно. Удар был сильным — обычный подсобник после такого падает на колени и скулит.
Я медленно повернул голову обратно. Сплюнул густой сгусток крови прямо на сапог Шипа и снова спокойно посмотрел ему в глаза.
— Легче стало? — спросил тихо. — Рука дрожать перестала?
Шип отшатнулся. Моё ледяное спокойствие выбило у него почву из-под ног. В глазах мелькнул животный страх.
Он схватил плеть дрожащими пальцами и, пятясь, пошел прочь, бормоча проклятия. Сбежал от собственного страха.
Я проводил его спину взглядом, запоминая каждую деталь. Дёргающееся плечо, сбитый ритм шага, напряжённую шею. Шип боится, что завтра рука откажет в клетке с мантикорой. Что его спишут. Вышвырнут за ворота или переведут в уборщики дерьма.
Кара стояла рядом. Она подняла ведро, но не сдвинулась с места. Смотрела на меня и сканировала, как незнакомый объект.
Мы молча двинулись к баракам. Между нами повисло что-то новое. Фундамент отношений треснул и осел. Она привыкла защищать, а я больше не позволял.
И не позволю.
Мы не прошли и десяти метров, как Кара вдруг дернула меня за рукав, затаскивая в темную нишу.
Толкнула меня в грудь, впечатывая спиной в сырой камень. В её глазах плескался чистый ужас.
— Ты что творишь?! — зашипела она, и голос сорвался на визг. — Ты смерти ищешь? Я тебя годами прятала, прикрывала, задницу твою спасала каждый божий день! А ты лезешь на рожон с Шипом?
Она схватила меня за грудки, тряхнула, хотя силы в её руках сейчас было меньше, чем страха.
— Он бы убил тебя там, Рик! Просто махнул бы мечом, и никто бы даже не дёрнулся! Гордей бы ему только штраф выписал. Ты это понимаешь, идиот?!
Я осторожно, но жёстко перехватил её запястья. Разжал пальцы и опустил её руки вниз.
Ладно, девчонке нужна какая-то легенда, чтобы начать воспринимать меня иначе.
— Яд, Кара, — сказал ровно, глядя прямо в её расширенные зрачки. — Тот яд, мантикоры… Он что-то выжег внутри.
— Что выжег? Мозги?!
— Страх. Я больше не могу бояться. Даже если захочу — не получается. Внутри пусто и холодно. Так что привыкай. Прятаться я больше не буду. Смирись, ясно?
