Кара спала на соседнем тюфяке. Свернулась тугим узлом и прижала колени к груди — поза эмбриона. Одеяло сползло, открыв острое, жилистое плечо с белёсым шрамом. Дышала девчушка ровно, но веки подрагивали — даже во сне она не расслаблялась, готовая подорваться по щелчку.
Я сел. Старые пружины тюфяка скрипнули, но Кара не шелохнулась.
Повёл плечами, проверяя «ходовую часть». Мышцы отозвались легко, вчерашняя ватная тяжесть исчезла, растворилась без остатка. Вновь сжал кулак — сигнал от мозга до конечностей долетал мгновенно, без той вязкой задержки, что бесила меня накануне.
Молодой организм регенерировал с пугающей скоростью. Моё прежнее, прокуренное и побитое жизнью тело от такой зависти удавилось бы на собственном ремне.
Перенёс вес на ноги, встал и прошёл по каморке. Центр тяжести больше не плавал. Вчера меня штормило, а сегодня тело встроилось в моторику. Не идеально, но уже не жмёт.
Ну и что делать? Ждать Кару? Лежать и смотреть в потолок, пока она скомандует «подъём»?
Нет.
Я подошёл к нише в стене. Вчера присмотрел её под инструменты, но сейчас она была забита хламом.
Руки сами потянулись к работе. Сгрёб в охапку тряпки, пропитанные пылью, швырнул к порогу. Выудил обломки хитина — повертел в пальцах, оценил прочность и отложил в сторону. Пригодится… Кхм… скребок точить?
Остальной мусор полетел в кучу. Очистка территории — первый закон выживания. В хаосе работать нельзя.
Дверь — одно название. Грубая доска, висящая на одной петле. Она мелко вибрировала от сквозняка и противно поскрипывала.
Да, меня это раздражало. Люфт механизма — это всегда начало конца.
Я наклонился и нашарил на полу плоский кусок сланца. Подогнал, примерил, с силой загнал под нижний угол косяка, расклинивая створку. Ударил пяткой ладони, загоняя камень глубже. Дерево хрустнуло и замерло.
Скрип исчез — доска встала намертво.
Ниша зияла первозданной пустотой, дверь молчала, а мусор аккуратно лежал у выхода.
В глубине ниши обнаружилось углубление в камне — кулак входил свободно. Кто-то когда-то выдолбил его намеренно, может, прежний обитатель каморки прятал здесь что-то своё. Я провёл пальцами по стенкам — без сырости и плесени. Рядом валялся плоский хитиновый обломок, который закрывал углубление почти идеально, как крышка. Я поставил его на место. Отличный тайник. Припрятал сюда то небольшое количество монет, что были у Рика. Сюда же можно будет прятать то, что сочту полезным.
Когда Кара заворочалась и села, потирая лицо, я уже закончил. Она продрала глаза, сфокусировалась на мне и застыла.
Её взгляд метнулся по комнате, споткнулся о чистую нишу и вернулся ко мне. Брови дёрнулись. Да, есть такое — Рик всегда лежал до последнего и всегда ныл. Ждал пинка.
Она открыла рот, набирая воздух для привычного: «Вставай, дармоед, жрать нечего, работаем».
Вот только «дармоед» уже стоял одетый, с ведром и скребком в руках, опираясь плечом о косяк.
— Пошли, — бросил я, не давая ей начать. — Смена.
Челюсть у Кары щёлкнула и… закрылась. Она моргнула, стряхивая остатки сна.
— Ты чего, умный стал после яда? — выдохнула она сипло.
— Может и так, — отрезал я.
Развернулся и толкнул дверь плечом. Вышел в коридор, не дожидаясь. Спиной почувствовал, как она вскочила, путаясь в одеяле, натянула робу и вылетела следом. Я чувствовал, как она дважды взглянула на меня, будто проверяла — не мерещится ли.
Не мерещится, малая. Привыкай к новому расписанию.
Утренняя разнарядка у хозчасти напоминала базарный день в аду.
Старший нарядчик, мужик с лицом цвета вяленого мяса, орал, перекрывая гул и рычание питомника. Он реально не говорил — скорее лаял, тыча грязным пальцем в подсобников и раздавая сектора.
Укротители стояли особняком — элита в хитиновой броне, с плетьми на поясах. На нас они не смотрели. Мы для них — живые лопаты.
— Нижний ярус! — рявкнул нарядчик, мазнув по нам тяжёлым взглядом. — Ближние загоны, мелкая клетка. И чтоб блестело, крысы!
Тьфу. Самая грязь.
Я молча взял инвентарь. Скребок из хитина — тупой, с закруглённой кромкой. Провёл большим пальцем — даже кожу не цепляет. Им только масло мазать. Придётся править о камень, иначе руки отвалятся через час.
В ведре плескалась бурая жижа — щелочной раствор из золы и местных ядовитых трав. Вонь от него шибала в нос так, что перехватывало дыхание. Едкая, химическая дрянь. Но въевшуюся органику жрёт — это я признал сразу.
Лопата, тряпки, скребок. Вооружён и очень опасен, мать его. Я даже усмехнулся.
Яма работала по простой схеме.
Внизу — подсобники.
Два медяка в день, каша из хитиновой муки утром и вечером, каморки в скале. Наше дело — чистить загоны, таскать корм, выносить навоз и трупы, мыть полы после разделки. К зверям не подходить, рот держать закрытым. Нас тут было человек пятнадцать.
Над нами — ученики. Эти уже допущены к зверям, но под присмотром. Носили лёгкие хитиновые нагрудники и ножи на бедре. Кормили тварей, помогали при перегонке из клетки в клетку, учились вязать привязь и держать рогатину. Платили им побольше — пять медных, если верить обрывкам разговоров — но жили они в таких же каморках и жрали ту же кашу.
Ещё выше — уже настоящие укротители. Многие с татуировками и собственными тварями. С плетьми, мечами и правом заходить в любой загон.
Именно они ловили тварей на вылазках, доводили до состояния, которое здесь считалось «укрощённым», и сдавали на продажу. Их было с десяток, может чуть больше, и каждый смотрел на подсобников так, как повар смотрит на разделочную доску.
На самом верху — Гордей. Старший наставник, хозяин Ямы. Его я ещё не видел, но человек был хитрый — настоящий делец на своём месте. Все решения шли через него: кого ловить, кого продавать, кого списывать.
Весь бизнес Ямы укладывался в три действия: поймать, сломать, продать. Вылазки на территории вокруг города — ловля диких тварей. Доска заявок у административного блока — продажа. Кланы, гильдии и частники заказывали зверей, питомник поставлял или ломал тех тварей, которых приводили заказчики.
Грубый конвейер, который отлично работал, потому что дешёвых рук хватало. Тварей вокруг водилось в избытке. Приливы были редки, так же как атаки на города, но даже из этого Гордей находил выгоду. Этого я не знал, но был уверен.
Мы с Карой спустились вниз.
Здесь стояла плотная, слоистая вонь. От пола била аммиачная горечь кошачьей мочи — она выедала глаза. Поверх неё ложился сладковатый, тошнотворный дух гнилого мяса, застрявшего в щелях.
Я шёл, перехватывая тяжёлое ведро, но глаза работали, как радар. Сканировали каждый вольер и любое движение. Это не выключишь.
Загоны с дрейками.
Вчера я видел их мельком. Сегодня твари были в трёх метрах.
До чего же интересно их изучить. Вот так твари!
Крупный — «старожил». Лежал у стены, вытянув лапы. Глаза закрыты, дыхание ровное. Мы прошли мимо, громыхая вёдрами — он даже ухом не повёл. Полная адаптация к шуму. Ему плевать на подсобников, мы для него — часть пейзажа, как плесень на стене.
Средний — «новенький». Этот вжался в угол, натянув цепь до звона. Рёбра ходили ходуном, чешуя вздыбилась. Зрачки метались — он шарахался от каждого нашего шага. Хвост дёргался рваными, нервными рывками. Психика на пределе, ещё не сломали, но уже гнут.
А вот мелкий... Я притормозил.
Голова опущена. Миска с мясом стоит рядом, но она полная — только мухи ползают. Не жрёт.
— Сдохнет, — пробормотал я, не разжимая губ.
Доминирование. Классическая «горка». Старший давит среднего, средний срывает злость на мелком. Мелкий в стрессе, отказ от пищи. Это чистая психосоматика. В нормальном месте я бы рассадил их за десять минут. В «Яме» — всем плевать. Через неделю мелкий ляжет и больше не встанет. Почки откажут.
Я стиснул зубы и пошёл дальше. Не мой уровень допуска. Пока.
В коридоре мелких клеток пищали кракелюры. Десяток летучих тварей набили в одну клетку, как шпроты в банку. Они сцепились крыльями, гадили друг на друга и орали.
— На мясо идут, — бросил проходящий мимо парень с мешком. — Не суй пальцы, отхватят.
На кормовых. Ясно. Расходник.
Я принялся за работу. Выплеснул щёлочь на камень, она зашипела, вспениваясь на грязи. Взял скребок и налёг всем телом. Шкряб. Шкряб. Тупое лезвие с трудом сдирало корку, приходилось давить плечом, вкладывать вес.
Пот покатился по спине через пять минут. Вонь от щёлочи забивала лёгкие, кашель подкатывал к горлу, но я работал ритмично, как машина. Движение — нажим — сброс. Движение — нажим — сброс.
Поднял голову, вытирая лоб рукавом. Взгляд зацепился за знакомую клетку.
Вчерашняя гиена.
Тварь лежала пластом. Вытянулась вдоль стены, лапы безжизненно отброшены. Глаза открыты, но мутные, словно затянутые молоком. Муха ползала прямо по глазному яблоку — зверь даже не моргал.
Вчера она кидалась на рогатину и хотела убивать.
Сегодня передо мной лежал овощ.
Сломали. Не подчинили, а именно сломали, уроды. Побои или просто забили волю страхом, загнав в угол, откуда нет выхода. Выученная беспомощность.
Теперь это не боевая единица. Это кусок мяса, который потребляет ресурсы.
Сплюнул на пол. Дилетанты. Варвары с дубинами. Впрочем, многого я не знаю — вполне вероятно, что завтра эта тварь будет смиренным воином. Да, окончательные выводы делать рано.
Пошёл дальше. Угловая клетка.
Его звали Притворщик.
Вчера он лежал боком — сегодня сидел.
Зверь был размером с крупную рысь и наблюдал за мной.
Силуэт кошачий — гибкий хребет, посадка головы на короткой мускулистой шее, пружинистые задние лапы. Но на этом сходство кончалось.
Морда шире и тупее, чем у любой кошки — тяжёлая, почти бульдожья, с выраженными скулами и мощной нижней челюстью. Такие челюсти для того, чтобы хватать и не отпускать.
Шкура почти чёрная. Лапы нелепо большие для тела, как у щенка-подростка, который вырастет втрое. Подушечки широкие, пальцы разведены — площадь опоры, рассчитанная на вес, которого пока нет.
Вот что цепляло взгляд больше всего — так это огромные, треугольные уши. Как у степной лисы, только крупнее. Левое было направлено на меня и ловило шкрябанье скребка по камню. Правое развёрнуто назад — слушало коридор за спиной. Два источника одновременно, будто стерео контроль.
Мы встретились взглядами.
Я замер, делая вид, что отжимаю тряпку. А он смотрел прямо в меня. Оценивал. Жёлтые зрачки сузились, фиксируя каждое моё движение.
Внезапно мир моргнул.
Будто фокус в глазах сбился и тут же настроился заново, но с пугающей резкостью. Шум питомника отступил на задний план, а фигура зверя подсветилась изнутри.
Я увидел... нет, почувствовал ритм.
В грудной клетке Притворщика, прямо сквозь черную шкуру и мощные мышцы, пульсировал багровый сгусток.
Тук... тишина... тишина... тук...
Редкие мощные удары.
В голове всплыла цифра:
«Пульс: 38. Статус: ледяное спокойствие».
Я едва не присвистнул.
Любой дикий зверь, загнанный в клетку, должен выдавать тахикардию под сто восемьдесят. Сердце должно биться о ребра в панике, а у этого — пульс как у марафонца перед сном.
Хм. Удобно, но... Это та штука? Тот самый Звериный Кодекс? Но он ведь заблокирован? Или это что-то пассивное?
Да плевать! В прошлой жизни, чтобы понять реальное состояние зверя, мне приходилось лезть к нему со стетоскопом, рискуя остаться без ушей. А тут…
Притворщик чуть подался вперед. Ритм сердца не сбился ни на долю секунды. Хладнокровный зверюга.
Предплечья обожгло. Не так сильно, как вчера — уже ровным, гудящим теплом. Метки реагировали.
«Вижу тебя, — мысленно кивнул я зверю. — Ты не сломан. Ты умнее их всех, да?».
Больше никаких цифр перед глазами не всплыло. Хотя мне бы хотелось, чтобы они появились. Это любопытно. Да, можно было бы поистерить, подумать о том, что всё это не взаправду, но…
Серьёзно?
Тебе дали шанс, новую жизнь и она вон какая интересная. А если ты валяешься в коме — то лучше об этом не думать.
Короче, больше цифр или букв перед глазами не было.
Но мой опыт и так орал: передо мной уникальный экземпляр.
Какой-то хищник-интеллектуал.
