Анна Лерн "Ведовская. Говорящая с тенями"

Паника холодным ужом зашевелилась в животе. Я слышала о таких местах. Там обычно есть «Учитель» или «Отец». Какой-нибудь харизматичный гуру, который сидит в главном тереме, пьет квас и владеет гаремом из новообращенных дурочек. Матерь Божья… Сейчас меня отведут к главному, отмоют, нарядят в белый балахон и заставят ублажать Его Святейшество во имя просветления нижних чакр.

- Чего застыла, аки столб соляной? - окликнул меня дед, хитро прищурившись. - Али приглянулся кто? Ты губу-то не раскатывай, тут народ смирный, молитвенный. Божий!

- Слышь, дедуль, - я притормозила. - А кому молитесь-то? Богу Кузе? Или… как там его… Зосима?

Я не успела договорить. Дед, который секунду назад выглядел безобидным божьим одуваном, вдруг побагровел, раздул ноздри, и его посох со свистом рассёк воздух. Удар пришелся точно по тому месту, где заканчивается спина. Меня словно огнём обожгло. Мягкое место загорелось так, что я подпрыгнула.

- Я тебе дам «Кузю» ехидна вавилонская! – старик снова замахнулся. - Ты погляди на неё! Язык, что помело! Тля тлетворная! Срамница бесстыжая! А ну, марш вперёд, пока я тебе ещё ума через седалище не вложил! Отец Зосима - это я!

Я понеслась по тропинке, стараясь держаться от деда на расстоянии. Секта сектой, а синяк будет реальный. И судя по тому, как горела моя многострадальная задница, «просветление» пришло ко мне самым прямым физическим методом.

Монахи явно оценили перфоманс. «Викинг» с вёдрами даже не сдерживался: его плечи тряслись от беззвучного смеха. Дровосек, опершись на топор, провожал меня заинтересованным взглядом и откровенно зубоскалил. Даже какой-то совсем юный послушник, пропалывающий грядку с капустой, поднял голову и прыснул в кулак.

Злость закипала во мне, как вода в чайнике. Ничего… сейчас я приведу себя в порядок, а потом вы меня только и видели!

- Стой! Тпр-р-ру, оглашенная! – окликнул меня дед и ткнул скрюченным пальцем на дверь небольшой избушки. – Прибыли! Вот баня. Иди омойся!

Я резко затормозила перед вросшим по самую землю домишком, из щелей которого чуть тянуло дымком. Толкнула тяжёлую, сколоченную из толстенных досок дверь и буквально ввалилась внутрь. Первым делом нашарила на двери засов и задвинула его.

Внутри было темно и жарко. Единственным источником света служило крохотное оконце под потолком. Воздух здесь был плотный, влажный, пахнущий берёзовым листом, золой и распаренной древесиной. Когда глаза привыкли к полумраку, я огляделась. Всё сурово, по-мужски. В углу громоздилась печь-каменка, рядом стояли деревянные кадки с водой, от одной из которых валил пар. Вдоль стен тянулись широкие лавки, отполированные до блеска чьими-то задами за долгие годы. На полках лежали веники, бруски тёмного мыла, а на гвоздике висела жёсткая мочалка из лыка. Рядом белела чистая рубаха.

Я стянула с себя мешок, подошла к бочке, зачерпнула воду деревянным ковшом и плеснула на лицо. Господи, какое блаженство. После чего облилась полностью и, намылившись, начала яростно тереть кожу мочалкой до красноты, до боли, словно пытаясь содрать с себя этот безумный день.

Сейчас приведу себя в порядок и разберусь, что это за место и как отсюда выбраться.

Глава 4

Я сняла с гвоздя рубаху и натянула на себя. Она была длинной — до самых щиколоток, из сурового полотна. На ноги натянула чуни, найденные у лавки, нечто вроде тапочек из мягкой, отлично выделанной кожи. Обувь села как влитая.

- Странно, - прошептала я, оглаживая грубую ткань. - Рубаха явно женская. Для кого её здесь приготовили? Точно секта!

На подоконнике лежал деревянный гребень, и я принялась распутывать им свои колтуны. А потом увидела небольшое запотевшее зеркало в потемневшей оправе, приткнувшееся на стене у двери.

Я провела ладонью по стеклу, стирая капли пара. Из глубины зеркала на меня взглянула женщина. Это была я. Определённо я. Те же скулы, тот же подбородок, та же небольшая горбинка на носу… Но что-то неуловимо изменилось. Лицо казалось чище, мои обычные серые глаза сейчас горели каким-то нездешним светом, их цвет стал насыщенным, как предгрозовое небо. А волосы? Вечное «сено», которое я обычно затягивала в тугой узел или хвост, сейчас рассыпалось по плечам тяжёлым густым водопадом, переливаясь медью и золотом даже в тусклом свете бани.

Но самое главное – шрамы! Я машинально коснулась виска. Там, под волосами всегда был рваный шрам от той самой детской травмы. Он был моей картой памяти, напоминанием о коме. Я провела пальцами по коже. Гладкая… Абсолютно гладкая.

Мне нужны ответы. Срочно. Сейчас же!

Я решительно толкнула дверь и вышла из бани.

Отец Зосима сидел на длинной скамье у входа, сложив сухие ладони на набалдашнике своего сучковатого посоха и опершись в них подбородком. Я пристроилась рядом и замялась, подбирая слова:

- Дедуль... Какой сейчас год?

- От сотворения мира-то? - старик медленно повернул ко мне голову. - Или от Рождества Христова? Коли, по-вашему, по-светскому... тысяча восемьсот восемьдесят третий, милая.

Мир вокруг меня на мгновение качнулся.

- Что? Да этого просто не может быть…

- Знаю, знаю, что не веришь, - мягко, почти ласково перебил он. И в этом было что-то пугающее. - Ничего... всё придёт. И разум смирится, и душа привыкнет. Всё устроится, Татьяна. А сейчас пойдём, — он тяжело поднялся, опираясь на посох. - Тебя важный человек ожидает. Заждался уже, поди.

- Какой ещё человек? – настороженно поинтересовалась я.

Старик только хмыкнул, не оборачиваясь:

- Иди, не егози.

Мы подошли к дому, который стоял чуть поодаль от остальных, и отец Зосима мягко подтолкнул меня в спину:

- Иди, дочка. Тебе туда.

Я поднялась по ступеням и, еле сдерживая дрожь, вошла внутрь. В почти пустой комнате у окна стоял мужчина в чёрном сюртуке. На фоне грубо отёсанных бревенчатых стен его фигура казалась вопиющим диссонансом. Он медленно обернулся. Немолодой, с печатью канцелярской бледности на лице и комично оттопыренными ушами, он напоминал классического «человека в футляре». Серый, незаметный функционер, идеальная шестерёнка бюрократической машины. Но стоило незнакомцу посмотреть на меня, как эти иллюзии рассыпалась в прах.

В его глазах жила власть. Абсолютная, холодная, как вечная мерзлота. Казалось, что мужчина не просто смотрит на меня, а считывает информацию, сортирует факты и складывает в незримую папку своего разума.

- Кто вы? – я настороженно наблюдала за ним.

Незнакомец направился ко мне. Движения его были скупыми, лишёнными суеты. Он склонил голову с какой-то леденящей душу отстранённостью.

- Разрешите представиться. Обер-прокурор Святейшего синода и личный порученец Его Императорского Величества Александра Третьего. Действительный тайный советник Константин Петрович Победоносцев.

- Очень приятно, - в моей голове была настоящая каша. Порученец Его Императорского Величества? Что за игры здесь ведут эти люди? Может, типа тех, кто бегает по лесам, представляя себя эльфами? Я не сдержала смешка. – Я - Татьяна из будущего.

- Вам кажется, что это нелепая шутка? Мистификация? – понимающе улыбнулся Победоносцев. – Присаживайтесь, Татьяна. Сейчас всё обсудим.

Он указал мне на стул, стоящий у грубо сколоченного стола, и я послушно присела. Как бы мне ни хотелось держаться за свою версию, интуиция кричала, что происходящее реально.

Победоносцев остановился прямо у меня за спиной. Затылок стало покалывать.

- Вы здесь не просто так, Татьяна. Можно сказать, ради вас... и таких, как вы, само мироздание было подвергнуто своего рода хирургическому вмешательству. Вас выдернули из вашего «завтра» и поместили в наше «сегодня». Это потребовало колоссальных усилий… Вы должны послужить империи.

Я медленно повернула голову и встретилась с его пристальным взглядом.

- Послужить империи? Вы серьёзно? И когда это я ВАМ задолжала?

- Более чем серьёзно, - обер-прокурор чуть наклонился, его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от моего. - Нам нужны те, кто видит больше, чем обычный обыватель. Те, чей разум настроен на иную частоту. Скажите, Татьяна... какие у вас есть необычные способности?

- Никаких, - я пожала плечами, отворачиваясь от него.

В голове стояла звенящая, почти пугающая тишина. Моё «радио» молчало. Но вываливать все подробности своей биографии, включая диагнозы и галлюцинации, этому человеку я не собиралась.

Победоносцев издал короткий сухой смешок.

- Скромность - добродетель, но в вашем случае она неуместна, барышня, - его голос прозвучал прямо над моим ухом.

- Вы ошибаетесь, Константин Петрович. Я обычный человек.

Обер-прокурор ничего не ответил. Я слышала только его ровное дыхание за своей спиной. А потом раздался шёпот. Тихий, хриплый, наполненный такой нечеловеческой обидой, что у меня перехватило дыхание.

- За что он меня так? Я же хотел корову украсть, чтобы дети не голодали...

Чего? Что он несёт?

- Обухом по голове… Не вижу ничего… кровь глаза застит… Помоги… Расскажи всем… Меня убил…

- Вы в своём уме?! Какая корова?! Кто кого убил?! - я резко развернулась. Победоносцев стоял в двух шагах от меня. В его правой руке был деревянный крест на обрывке верёвки. А на губах играла насмешливая улыбка.

- Я ничего не говорил, Татьяна. Этот крест был снят с убитого крестьянина три дня назад в соседней губернии. Жандармам так и не удалось найти свидетелей. Я лишь убедился, что вы обладаете даром говорить с мёртвыми. Так что придётся вам сотрудничать с нами. Обратно вернуть вас уже никто не сможет.

Победоносцев спрятал деревянный крест в карман своего сюртука.

- Поймите свою ситуацию правильно, барышня… У вас нет выбора. В этом мире вы никто. У вас нет имени, нет семьи, нет документов, подтверждающих ваше существование. Любой городовой сочтёт вас бродяжкой или, что еще хуже, душевнобольной.

Он замолчал, давая мне возможность прочувствовать перспективу. А я смотрела на свои руки, лежащие на коленях. Чистая кожа, никаких шрамов. Я была физически совершенна и абсолютно беззащитна.

- Вы же не хотите остаться без поддержки в мире, который к вам не просто чужд, а враждебен? - мягко, почти по-отечески продолжил обер-прокурор. - Под моим личным покровительством вы получите всё: кров, защиту, статус. Взамен я прошу лишь об одном - чтобы ваш дар работал на благо престола.

- А если я откажусь? – я с вызовом взглянула на него.

Победоносцев позволил себе едва заметную усмешку.

- Татьяна, вы только что вышли из бани в одной исподней рубахе. Вы не знаете ни дорог, ни людей, ни того, что за пределами этого скита вас ждёт патруль, который подчиняется лично мне. Выход отсюда только один - в новую жизнь. Или в небытие. Вы умная женщина. Сделайте рациональный выбор.

Глава 5

Я смотрела в его холодные умные глаза и чувствовала, как внутри щёлкает невидимый тумблер. Все эмоции нужно упаковать в герметичный контейнер и задвинуть подальше. Оставить только логику.

Победоносцев загнал меня в угол. И сделал это мастерски. Если, конечно, я не витаю в своих больных фантазиях и всё происходящее реально… В чём я ещё продолжала сомневаться. Спорить с этим человеком сейчас - это как пытаться остановить лавину. Бесполезно и смертельно опасно. Значит, нужно сделать рациональный выбор.

Скажу «нет», моя биография в этом времени закончится, не успев начаться. Меня либо убьют, либо, что вероятнее, упекут в жёлтый дом. Победоносцев прав. Я никто. Меня нет. Но он сказал, что меня выдернули ради какой-то там службы. Значит, я - ресурс. А ими, ресурсами не разбрасываются, если они работают исправно.

Я медленно выдохнула, расслабляя сжатые кулаки. Гордость - роскошь, которую я не могла себе позволить. У меня сейчас имелась одна задача - выжить.

- Я принимаю ваши условия. Не потому, что горю желанием спасать Империю, а потому, что у меня нет выбора.

Победоносцев едва заметно кивнул, и его улыбка стала чуть менее хищной.

- Отлично, Татьяна Фёдоровна.

- И что дальше? - спросила я, глядя, как он разглаживает невидимые складки на сюртуке. - Выдадите мне табельное оружие, казённый паёк и отправите ловить призраков по подвалам Петербурга?

- Шутите… Это хорошо… - хмыкнул обер-прокурор. - Вы останетесь здесь. В скиту. Вам нужно пройти науку.

- Какую ещё науку? – я вскинула на него настороженный взгляд.

Победоносцев прошёлся по комнате, заложив руки за спину.

- Прежде чем выпустить вас в пир и мир, надобно привести в соответствие с эпохой. Вы говорите странно, двигаетесь резко, смотрите дерзко. В приличном обществе вас через пять минут примут за сумасшедшую или беглую каторжанку. Вас нужно учить даже манерам, милая барышня. Как держать спину, как говорить...

Он остановился и посмотрел мне прямо в глаза. На секунду в его взгляде промелькнуло что-то похожее на сочувствие.

- Не легко вам придётся… Но самая главная задача - помочь управлять вашим даром. Вы ведь не хотите, чтобы каждый неупокоенный крестьянин использовал вашу голову как исповедальню? Здесь научат вас ставить заслоны.

- А если я не хочу учиться у монахов? - буркнула я, понимая бессмысленность вопроса.

- Это не обсуждается, - отрезал он. - Ну и, разумеется, иноки сами решат, какие ещё дисциплины вам понадобятся для укрепления духа. Труд облагораживает, раба божья Татьяна. А послушание лечит гордыню. Считайте это курсом молодого бойца.

Победоносцев чуть поклонился и вышел, даже не оглянувшись. Дверь за ним захлопнулась с таким звуком, словно забили последний гвоздь в крышку моего гроба. Прошло не больше минуты, прежде чем снова скрипнули петли. На пороге возник отец Зосима.

- Пойдём, кельюшку покажу, милая.

* * *

Меня поселили в крошечный сруб на отшибе. Внутри было пусто и чисто: узкая деревянная лежанка с жёстким тюфяком, грубый стол, колченогий стул и окованный железом сундук. В углу белела печь, пахнущая свежей побелкой. А ещё тишина, прерываемая лишь негромким перезвоном колоколов и шорохом сосен за окном.

Первые дни я жила в каком-то полубреду, ожидая, что вот-вот откроется дверь и войдут санитары. Но никто не приходил. Только молчаливый послушник приносил еду - постную кашу и хлеб. И так же молча уходил, не глядя на меня. Постепенно страх сменился осознанием, что это не декорации. Я действительно в чужой реальности.

За мной пришли на пятый день. Серым промозглым утром. Послушник жестом велел следовать за ним. Мы шли по влажной траве к деревянной церквушке, и туман лип к телу, как мокрая марля.

Внутри пахло ладаном, сквозь узкие оконца едва пробивался свет, выхватывая из полумрака строгие лики святых, смотрящих со старинных икон. Отец Зосима стоял перед аналоем. В полутьме его фигура в черной рясе казалась маленькой и сухой. Он медленно повернулся на звук шагов.

- Ну, здравствуй, милая, - его голос заполнил небольшое пространство церкви, отражаясь от бревенчатых стен. - Вижу, смирилась душа твоя немного. Пришла пора науку принимать. Ибо дар твой - ноша тяжкая, и без узды он тебя в пропасть утянет.

Монах не стал ждать моего ответа. Он развернулся и, шурша рясой, направился к выходу. Я поплелась следом.

Наш путь лежал за пределы пу?стыни. Под ногами, словно огромная губка, чавкал мох, напитанный влагой. Из-под земли выглядывали огромные валуны, поросшие лишайником. Пахло хвоей и грибной сыростью. Туман здесь не стелился. Он висел плотными клочьями, цепляясь за корни стройных корабельных сосен, уходящих верхушками в серое низкое небо. Отец Зосима шёл уверенно, не оглядываясь, его узкая спина то и дело пропадала в молочной дымке. А вскоре я почувствовала знакомый зуд в затылке. Шум в ушах, похожий на помехи радиоэфира, начал нарастать. Я потёрла виски, но это было бесполезно: источник был снаружи. Деревья расступились, и из тумана выплыл невысокий частокол. За ним торчали потемневшие от времени деревянные кресты.

- Это кладбище скита, - монах повернулся ко мне. – Слышишь их?

Я огляделась. Могилы здесь были старые, некоторые кресты покосились, почти легли на землю, укрытые одеялом из папоротника и черничника. Каждое надгробие фонило. Сотни голосов, обрывки мыслей...

- У меня начинает болеть голова, - процедила я сквозь зубы, прижимая ладони к вискам. – Это невыносимо!

Отец Зосима остановился у старого потемневшего креста, заросшего мхом.

- А ты всех не слушай, - спокойно, без тени жалости произнёс он. - Выбери одного, а остальных выгони из своей головы. Попроси вежливо или прикрикни, ежели не поймут.

Я не выдержала и криво усмехнулась.