Анна Лерн "Ведовская. Говорящая с тенями"

- Выгнать? Как? Это невозможно.

Монах медленно повернулся ко мне.

- Да как же невозможно? - он по-доброму прищурился. - У меня ведь выходит.

- Вы тоже слышите их? – изумлённо поинтересовалась я. – Голоса?

- Слышу. Давно слышу. Еще когда при государе Николае Павловиче в полку служил, начал различать. Сначала-то тоже думал: ум за разум зашёл, бесы кружат. А потом приноровился. А ежели не хочу слушать, ежели устану от гомона ихнего... глаза закрою, представлю дверь. Крепкую такую дверь, дубовую, с хорошим засовом. Открою ее в мыслях и говорю: «Идите, люди добрые, не время сейчас. По домам идите. Как позову, так и вернётесь.». И засов задвигаю!

- И что, уходят? – недоверчиво спросила я.

- Уходят. Куда им деваться? Ты ими командуй, Татьяна. Ты хозяйка своего разума, а не они. Можешь даже словечко матерное применить. Не любят «гости» их. Ох, как не любят… Корёжит их от ядрёного слова, сразу интерес к твоей персоне теряют. Покойники ведь они как дети малые или как пьяные из кабака: лезут напролом туда, где дверь не заперта, – отец Зосима наставительно поднял сучковатый палец вверх. - Оно конечно, Господь сквернословов не жалует... Сидит там наверху, запись ведёт: кто сколько раз чёрта помянул. Но ты, дочка, делай так: ежели без матерщины никак не выгоняются, ты их приложи как следует, а потом сразу: «Господи помилуй.». Вроде как меру соблюдаешь. Покойникам - в лоб грешным словом, а Творцу - покаяние. Давай-ка, попробуй.

Я закрыла глаза. Перед внутренним взором заплясали пятна. Попробовала представить дверь. Сначала появлялась какая-то пластиковая, хлипкая... Тогда я вызвала в памяти тяжёлую сейфовую дверь из банка с кодовым замком.

«Так! Все вон! Пошли отсюда к чертовой матери!»! – мысленно скомандовала я. А потом приложила таким речевым оборотом, что даже у меня загорелись уши.

Я представила, как эта стальная махина медленно поворачивается на петлях, выталкивая серый туман чужих мыслей наружу, и с лязгом встает в пазы. Бам.

И вдруг наступила тишина.

- Ого, - протянула я, приоткрыв один глаз. - Кажется, сработало.

- То-то же, - старец легонько похлопал меня по плечу. - Видишь, вон там, у края оврага, холмик свежий? Пойдём, поздороваешься…

Но познакомиться с первым послушным покойником мне не удалось. Раздался хруст веток под чьими-то быстрыми шагами. И из тумана, как привидение, вынырнул молодой послушник.

- Отец Зосима! - задыхаясь, выдавил он. - Там из Петербурга прибыли…

- Кто именно, Нифонт? - сухо спросил старец.

- Господин Северский, Дмитрий Александрович! — выдохнул послушник, утирая пот со лба. - Велели передать, что дело частное, но отлагательств не терпит.

- Пойдём-ка, милая, - монах кивнул в сторону скита и тихо добавил: - Высокий чин пожаловал. Опосля продолжим. Брат Нифонт, отведи Татьяну в келью. Да веди задворками, мимо ледника и старой поленницы, чтобы гость её и краем глаза не зацепил. Если он почует жиличку нашу, хлопот не оберёмся. У него нюх на таких, как она, острее, чем у волка.

Нифонт закивал и поманил меня за собой. Мы пошли какими-то буераками, продираясь сквозь колючий кустарник. Но я не была бы собой, если бы послушно выполняла, что мне скажут. Когда мы огибали хозяйственный двор, я заприметила щель в высоком частоколе. И, нагнувшись, чтобы «вытряхнуть башмак», прильнула к ней.

У крыльца той самой избы, где я познакомилась с Победоносцевым, стояла чёрная карета. А рядом с ней — мужчина. Он был высок и по-мужски изящен, но это не была хрупкость изнеженного петербургского денди. Под превосходно скроенным сюртуком из тонкой шерсти угадывался мускулистый торс. Лицо «высокого чина» казалось высеченным из холодного мрамора. Слишком правильные, резкие черты, высокие скулы и прямой, как лезвие ножа, нос. В этой красоте было что-то жутковатое, отталкивающее и одновременно магнетическое. Так смотрят на глубокий омут, зная, что там нет дна, но не имея сил оторвать глаз. Густые тёмные волосы, чуть растрёпанные северным ветром, открывали высокий лоб с красиво изогнутыми бровями.

Но меня задела даже не его необычная внешность, а скорее энергетика, которая чувствовалась на расстоянии. От мужчины исходила странная тяжёлая вибрация… какая-то концентрированная ледяная сила… Тёмная энергия, которую он даже не пытался скрывать, била по моим рецепторам сильнее, чем всё кладбище скита вместе взятое.

Северский вдруг замер и слегка повернул голову в сторону забора. Я физически ощутила, как его взгляд, словно невидимый луч, скользнул по доскам.

- Идём же, праздно любопытная! - шикнул Нифонт, дёргая меня за рукав.

Я отпрянула от щели, чувствуя, как внутри всё дрожит. Этот человек — хищник высшего порядка… И что-то мне подсказывало, что наши пути ещё не раз пересекутся.

Глава 6

Это утро выдалось на редкость ясным. Солнце заливало всё пространство вокруг ослепительным светом, от которого старые стволы сосен казались отлитыми из меди.

Мы с отцом Зосимой шли по узкой тропе, ведущей к старому погосту. Роса на высокой траве ещё не сошла. Подол моей рубахи быстро потяжелел, намокнув и неприятно холодя щиколотки. Но я почти не обращала на это внимания. Солнечные лучи пробивались сквозь густые лапы елей, высвечивая в воздухе мириады пылинок.

- Отец Зосима, а кто этот человек, что приезжал вчера? – осторожно поинтересовалась я. Мне просто необходимо было знать.

- Гляди, милая, - старец приостановился, щурясь на солнце, и указал посохом на открывшуюся впереди поляну с серыми, вросшими в землю крестами. - Божий мир светел, да только тени в нём оттого лишь гуще. Солнышко-то — оно всех согревает: и праведника, и того, в ком тьма родовая живёт.

Монах тяжело вздохнул, и блики света, подчеркнув каждую морщинку, сделали его лицо похожим на ожившую икону.

- Ну, слушай внимательно, что это за человек. Чтобы впредь не любопытствовала без нужды. Дмитрий Александрович Северский. Тайный советник. Ты из мест далёких, и чины наши тебе, верно, в диковинку. Служит он в Департаменте полиции. Служба его касается высших интересов государства — заговоров в министерствах или преступлений, о которых в газетах писать запрещено… Но есть в Северском сила, не только государством данная. Род его, Татьяна, древний и страшный. В народе о таких говорят: «чернокнижники». В жилах Северских течёт сила, которую они веками копили, да только не от света она. Ему по наследству достался «дурной глаз». Одно его слово, сказанное в гневе, может иссушить человека или лишить того рассудка. А ещё он владеет мороком: умеет затуманить взор так, что ты и не поймешь, где явь, а где его воля. Дмитрий Александрович не творит зла ради забавы, нет... Он человек чести, по-своему справедлив и церкви помогает щедро. Колокола, ризы, приюты — всё на его средства. Но я-то вижу: замаливает он. Чует на руках своих кровь и ту тьму, что внутри него ворочается. Почему я велел тебе прятаться? Северский, как гончая, чует себе подобных. Тех, у кого искра есть. Или, как у тебя, дар слышать то, что за гранью.

- А зачем он приехал к вам? – у меня по позвонку пробежали мурашки.

- У каждого своя Голгофа, дитя, - уклонился от прямого ответа отец Зосима. – Хватит о нём. Ты своё дело делай.

* * *

Это время не прошло даром: мудрый старец Зосима со всем тщанием выполнял приказ Победоносцева. Я научилась не просто захлопывать дверь перед мертвецами, но и приоткрывать её ровно настолько, чтобы выцепить нужного «собеседника». Однако, если с мистикой всё шло гладко, то физическое воспитание давалось кровью. По распоряжению отца Зосимы за меня взялся инок Феофан, бывший унтер-офицер, с кулаками размером с хорошую тыкву и взглядом человека, видевшего ад.Прошло полгода. Полгода, за которые я окончательно попрощалась со своей прошлой жизнью.

- Враг не будет ждать, пока ты с покойниками беседы станешь вести, раба Божья Татьяна, - смеялся он, заставляя меня снова и снова отрабатывать удары и уходы от них.

Я была ходячим атласом гематом. Синяки на рёбрах, выбитые пальцы, вечно содранные костяшки. Феофан не делал скидок на мой пол. Он учил меня «грязному» бою: как ткнуть пальцем в глаз, как сломать кадык ребром ладони, как использовать подол собственного платья, чтобы запутать ноги противника. Я ненавидела его в моменты тренировок, но по ночам, растирая мазью очередное растяжение, понимала: в этом мире без таких навыков мне просто не обойтись.

А потом меня учили «манерам». О, это была отдельная пытка!

Старая монахиня Аглая, которую в мужской скит в виде исключения прислали из города, муштровала меня французскому и этикету. Я учила спряжения глаголов, пытаясь не сорваться на матерный русский, когда изящные фразы не лезли в голову. Реверансы в моём исполнении выглядели как приступ эпилепсии. Аглая заставляла меня часами ходить с книгой на голове и вести светские беседы о погоде и вышивке, в то время как под корсетом у меня зудели ссадины от уроков Феофана. Это был сюрреализм: утром я училась избивать людей, а вечером - правильно держать веер и обсуждать Гюго.

Но всё закончилось в конце февраля.

Снега навалило столько, что избы вросли в сугробы по самые окна. Мороз стоял такой, что каждый вдох впивался в лёгкие ледяной иглой. Небо висело свинцовым, низким давящим куполом, готовым выдать новую порцию ледяной крупы.

В один из таких вечеров, когда ветер завывал в трубе, как стая голодных волков, отец Зосима позвал меня. Он сидел у печи, сложив руки на коленях.

- Пора, милая, — сказал он тихо, не глядя на меня. – Завтра ты отправляешься в Петербург. Там присягнёшь служить Империи не жалея живота своего.

Слова Зосимы “ударили под дых”. Нет, я знала, что это когда-то случится. Но сейчас мне казалось, что меня выбрасывали в чужой мир, в пасть к империи, которой я была должна по праву своего дара. Я не выдержала. Опустившись на колени у ног отца Зосимы, просто зарыдала: горько, по-детски, уткнувшись лицом в жёсткую ткань его рясы, выплёскивая свои мысли, страхи, эмоции, скопившиеся за часы бессонных ночей. Старец не отстранился. Сухая тёплая ладонь легла мне на голову. Он гладил меня, как маленькую. Голос в полумраке кельи звучал удивительно мягко:

Утро встретило меня суетой. На на лавке в келье лежал добротный дорожный костюм из тёмно-синего сукна, отороченный мехом, и кожаный саквояж. Внутри, аккуратно сложенное, ждало своего часа платье для присяги. Сопровождать меня назначили инока Нифонта.- Ну-ну, полно тебе, дитя... Не плачь. Господь не даёт ноши не по силам. А ты сильная... В тебе стальной прочности больше, чем в десяти мужчинах. Ты там не одна будешь: я за тебя молиться стану каждую минуту. Помни, чему училась. Дверь в голове держи на замке… А теперь иди, деточка, поспи. Завтра начнётся твой настоящий путь.***

Путь до Петербурга превратился в бесконечное белое марево. Путешествие длилось почти пять дней. Зимник был тяжёлым: экипаж на полозьях подбрасывало на ухабах, а мороз за бортом крепчал. Внутри кареты мы кутались в тяжёлые медвежьи полости. Нифонт постоянно возился с маленькой медной грелкой, наполненной углями, к которой мы по очереди прижимались ногами.

Иногда останавливались на почтовых станциях. Это были серые, слабо освещённые душные места, с застоявшимися запахами кислых щей, конского пота и дешёвого табака. Смотрители, завидев монаха и знатную с виду даму, суетились, подавали самовар, от которого валил густой пар. Я пила обжигающий чай с дегтярным привкусом, смотрела на обледенелые окна и понимала: с каждым верстовым столбом я всё дальше от скита.

К концу пятого дня небо над горизонтом окрасилось в грязный желтоватый цвет. В воздухе запахло дымом и большой водой. Впереди из тумана и снежной пыли начали проступать очертания Исаакиевского собора. Мы въезжали в Петербург, который после чистой белизны Карелии казался грязным, шумным и пугающе тесным.

Мы заселились в небольшую, но очень достойную гостиницу. Хозяин, немец с идеально прямой спиной и смешными усиками, лично проводил меня в номер.

- У вас два часа, Татиана, - тихо сказал Нифонт у двери. - За нами пришлют экипаж.

Когда часы на каминной полке мелодично оповестили обозначенное время, я уже была готова. Накинув суконное пальто, спустилась в холл, где меня уже ждал мой сопровождающий. Мы вышли на улицу и сели в тёмный экипаж, стоящий прямо у входа.

Глава 7

Город за окном проносился серыми пятнами: доходные дома, вывески, спешащие чиновники в шинелях. Копыта лошадей звонко цокали по обледенелой мостовой, а экипаж подпрыгивал так, будто извозчик поставил себе целью вытрясти из меня душу. Нифонт смотрел в окно и за всю дорогу не произнёс ни единого слова. Зато бывший «водитель» этого транспортного средства, чей дух почему-то решил прицепиться именно ко мне, всю дорогу нудел про овёс и про то, что «барин нынче жадный пошёл». Я тут же «выключила» его, чтобы не отвлекаться. Мой взгляд скользнул по белым перчаткам, по тёмно-синей юбке из тонкой хорошей шерсти. Мадам! Не иначе! В прошлой жизни я не особо жаловала юбки и платья. А теперь мне, похоже, придётся смириться с тем, что они будут моим основным гардеробом. Шляпка с вуалеткой вообще выводила меня из себя. Увидев себя в зеркало в гостинице, я раздражённо подумала: «Ё-моё… Мэри Поппинс… ».

Нет, слава Богу, шляпка была верхом лаконичности - аккуратная, без клумбы из шёлковых роз или чучела фазана на тулье. Но для меня, привыкшей к каскам для промышленного альпинизма и тёплым ушанкам, это сооружение на голове ощущалось как акт агрессии со стороны здешней моды. Вуалетка казалась мне отдельным видом извращения. Мир через неё выглядел так, будто у меня резко развилась катаракта. Но если смотреть на неё, как на защиту от мух… то вполне себе полезная штуковина…

Вскоре карета остановилась у массивного здания Синода. Сенатская площадь встретила нас порывистым ветром, который сразу же попытался сорвать с меня шедевр шляпника. Я прижала его рукой и поспешила за отцом Нифонтом к массивным дверям. Как только они за нами захлопнулись, шум улицы отрезало, словно мы попали в склеп.

Пройдя через вестибюль, поднялись по широкой лестнице, миновали анфиладу залов. И за всё время нашего пути не встретили ни одного живого существа. Что казалось весьма странным. Наконец мы подошли к двустворчатым дверям, и отец Нифонт распахнул их передо мной. Да это же храм!

Внутри уже собрались люди. Четыре женщины расположились порознь в разных углах притвора, словно отмечая пространство своим присутствием. Возле алтаря стояли Победоносцев и священник в золотом облачении. Обер-прокурор подошёл ко мне и, поприветствовав, сказал:

- С этого момента, Татьяна Фёдоровна, вы будете носить фамилию Ведовская. Документы, ключи от вашего нового дома я вручу вам завтра. Так как у меня есть к вам весьма серьёзный разговор.

Он кивком указал мне встать напротив церковника, после чего оглядел нас довольным взглядом.

- Вот и пришло, барышни, ваше время начать служение Империи. Вы, избранные, ныне стоите на пороге новой жизни. Вам дан дар видеть то, что сокрыто от обычных глаз. Но помните: великая сила - это и великое бремя. Бремя, которое отныне вы будете нести во имя высшей цели - защиты Державы от её невидимых врагов. Вы станете щитом, отражающим тьму. И помните, барышни, ваша плоть и дух отныне принадлежат Русской Земле и Православной церкви. Можете представиться друг другу.

Я оглянулась на своих новоявленных коллег и сразу же столкнулась с ярко-голубым взглядом стройной шатенки с густыми блестящими волосами, красиво уложенными под шляпкой. Глаза у незнакомки были просто огромными.

- Полина Андреевна Туманова, - она надменно прищурилась, рассматривая меня. Я приподняла бровь, не совсем понимая: с чего эта “шароглазая” так смотрит. Но девушка вдруг улыбнулась и поспешно произнесла: - Я раньше видела плохо. Сейчас зрение наладилось, а вот привычка щуриться осталась.

- Татьяна Фёдоровна Ведовская, - я улыбнулась в ответ и тут же услышала чуть насмешливый голос:

- Ну что, поздравляю, барышни. Теперь мы официально государственное имущество. Надеюсь, статус «священного инвентаря» хотя бы подразумевает приличный обед после мероприятия?

К нам подошла стройная, даже худощавая, с выдающимся бюстом брюнетка. Она протянула мне руку:

- Анна Львовна Лиходеева. Вас тоже бесит шляпа?

- Невероятно, - я неожиданно развеселилась. – Антенна для приёма галлюцинаций. В моём случае в виде давно почивших граждан.

- О, медиум? – с уважением уточнила Анна. – Моё почтение.

- Мне показалось или я слышала слово «обед»? – над головами Полины и Анны появилось милое веснушчатое лицо. Правда, взгляд разных по цвету глаз рыжей «баскетболистки» был суровым. - Я не успела позавтракать, поэтому j'ai faim comme une louve*…

«Вот это каланча…», — мелькнула мысль.

Рыжеволосая “Эйфелевая башня” вклинилась между девушками.

- Бесова Ирина Петровна.

- А мне грустно. Так страшно начинать новую жизнь…

Мы дружно повернули головы и увидели очень хорошенькую девушку с каштановыми волосами. Она подняла на нас свои глаза, которые от света свечей казались янтарными.

- Как писал великий Шопенгауэр: «Мир есть воля и представление.». Но, если честно, моё личное представление о реальности до сих пор конфликтует с чужой волей. Разве не иронично, что наша субъектность была нивелирована до уровня государственных активов?

- Как вас величать, жертва германского идеализма? – Лиходеева усмехнулась одними уголками губ.

- Чуева Ксения Дмитриевна. Ну почему же сразу жертва? Напротив, я нахожу в этом положении определённый метафизический уют, ma ch?re*…

- Приступим к присяге, - раздался голос Победоносцева с нетерпеливыми нотками, и мы вернулись на свои места.

Священник открыл Евангелие в серебряном окладе.

- Подходите по одной. Кладите руку на Писание и повторяйте за мной.

- ...клянусь служить верой и правдой, не щадя живота своего, против сил тьмы и врагов Престола…Над дрожащими огоньками свечей зазвучали слова, растворяясь под сводами храма и вызывая чувство сопричастности к чему-то неведомому:

* * *

Возвращаясь в гостиницу, я откинулась на жёсткую спинку сидения кареты, закрыла глаза и погрузилась в воспоминания о прошедшем вечере.

После присяги нас привезли в один из особняков, принадлежащих ведомству Победоносцева. Роскошное чопорное место с таким же меню.

По большой гостиной сновали официанты с выправкой гвардейцев, поднося деликатесы. Константин Петрович тем временем упражнялся в красноречии. Его тосты были настолько пафосными, что казалось, от избытка «духовных скреп» в воздухе вот-вот замироточат даже салфетки. Он вещал о «столпах Империи» и «священном долге». О том, какую гордость мы обязаны испытывать.

Рыжая Ирочка на пафос внимания не обращала. Она работала челюстями с эффективностью промышленного пресса. В её недрах исчезала стерлядь, рябчики, мясные медальоны… Глядя на то, как она расправляется с едой, я поняла: если Империю некому будет защищать, Ирина Петровна просто съест врага. И не подавится.

У Полины Андреевны после пятого бокала шампанского внезапно исчез надменный прищур. Её взгляд сфокусировалась на огромном блюде с десертом «Шарлотт-рус» и горой шоколадных трюфелей от Абрикосова. В какой-то момент Полина просто выключилась из реальности, методично истребляя запасы конфет. Лиходеева же была опасна для окружающих предметов: столовое серебро в её руках жило своей жизнью. Вилки с грохотом летели на паркет, ножи опасно пикировали в сторону официантов. Но Анна Львовна даже не вела бровью.

Ксения выглядела образцом интеллигентности. Она сидела с прямой спиной, держала бокал так, будто с ним родилась. К концу обеда, когда Победоносцев взял паузу, чтобы перевести дух, Чуева вдруг выдала в наступившей тишине:

- «Не выходи из комнаты, не совершай ошибку. Зачем тебе Солнце, если ты куришь Шипку?»*...

Победоносцев замер с поднятым бокалом. А Ксения тяжело вздохнула:

- Это новые веяния в литературе, Константин Петрович. Постмодернизм. Вам не понять: это из будущего.

К окончанию банкета мы все прилично наклюкались и даже пытались петь песни, чем привели в шок нашего обер-прокурора. А ещё я узнала о даре каждой из девушек. Чуева получала информацию через прикосновения, Туманова чувствовала подселенцев и, вытаскивая их из человека, запирала в шкатулку. Бесова могла справиться с нечистью, а Лиходеева чувствовала бесов и могла управлять низшими из них.

***

Карету тряхнуло на выбоине, и я открыла глаза. Нифонт с укоризной оглянулся. Но я сделала вид, будто не заметила его осуждающий взгляд.