Наталья Шнейдер "Хозяйка пряничной лавки – 2"

– Благодарить будешь, когда продашь, – отрезала она. Развязав салфетку, взяла пряник.

– Рисунок другой, – она повертела его, разглядывая. – Тот вроде с розочкой был, а это что за зверь? Белка?

– Белка, – кивнула я. – У меня ручная живет, вот я и решила, пусть на пряниках будет, чтобы мои сразу от всех отличали.

– Ручная, говоришь? – прищурилась она. – Ты приручила или от родителей досталась?

– Она сама ко мне прибилась, замечательная умница оказалась.

Марья Алексеевна задумчиво покачала головой, но делиться своей мыслью не стала. Понюхала пряник.

– Мятный?

Я кивнула.

Она откусила, медленно прожевала.

– Весьма недурно. Пожалуй, даже лучше чем, те что ты князю привозила.

– Не хуже, по крайней мере, – кивнула я.

– Мой второй муж, Павел Игнатьевич, царствие ему небесное, – она обернулась к среднему портрету, – из каждого похода местные сладости привозил. Помнится, как-то вот такой – она показала ладонью примерно на метр от пола – ящик приволок. Думала на год хватит, так он все детям сослуживцев раздарил. – Марья Алексеевна снова откусила пряник. – Он бы одобрил.

Я склонила голову, не то благодаря, не то отдавая дань памяти покойному Павлу Игнатьевичу.

– Марья Алексеевна, хотела бы попросить вас об одолжении. Расскажите, пожалуйста, где будет ярмарка, и где там мое место, если оно вам известно. Чтобы я примерно понимала, к чему готовиться.

– Не только расскажу, но и покажу. – она поднялась из кресла с неожиданным для ее комплекции проворством. – Поехали. Заодно и я развеюсь, а то засиделась дома будто тесто в квашне.

Выезд Марьи Алексеевны, как и ее дом, оказался под стать хозяйке. Крепкие сани, медвежья полость. Лоснящиеся ухоженные лошади и кучер в тулупе.

Морозило. Солнце стояло низко, белое и яркое, и снег на улицах искрился так, что глазам было больно. Дыхание вырывалось облачками и тут же оседало инеем на воротнике. Город выглядел нарядно, по-праздничному: свежие еловые ветки на дверях лавок, расчищенные дорожки, бабы в ярких платках спешили по своим делам, стараясь не задерживаться на ветру.

Здание дворянского собрания стояло на той же площади, что и управа, и кафедральный собор. Белые колонны, широкое крыльцо, расчищенное от снега до камня ступеней.

Швейцар при виде Марьи Алексеевны распахнул дверь и поклонился так, будто встречал как минимум губернаторшу.

– Это Дарья Захаровна Ветрова, – Марья Алексеевна кивнула на меня. – Запомни. Она завтра в благотворительной ярмарке участвует. Пропускать беспрепятственно.

Швейцар поклонился снова, уже мне. Я ответила кивком, стараясь выглядеть так, будто меня каждый день представляют швейцарам дворянских собраний.

Мы двинулись через анфиладу комнат.

– Гостиная, – информировала меня Марья Алексеевна, – Бальный зал.

В обеих комнатах пахло свежей стружкой. Вдоль стен стояли козлы, накрытые где досками, а где просто рогожей. На козлах лежали записки с фамилиями.

Бальный зал впечатлял. Высокие потолки, лепнина, огромные окна, галерея под потолком для оркестра. Стены здесь украшали драпировки и искусственные цветы. Мой взгляд упал на табличку на козлах. «Кн. Северская», чуть дальше – «Гр. Стрельцова». Здесь действительно будет высший свет Комаринского уезда. Каким чудом меня занесло в столь сиятельную компанию?

– Столовая, – сообщила мне Марья Алексеевна, когда мы перешли в третью залу. Я едва не присвистнула: выглядела она раза в два просторнее бальной.

– На балах, Дашенька, танцуют не все, – заметила Марья Алексеевна, перехватив мой взгляд. – Кто-то стар, кто-то застенчив, кто-то ноги бережет. А вот от ужина еще никто на моей памяти не отказывался.

Только вот козлы здесь стояли потеснее, и досок на них не было, только рогожа.

Марья Алексеевна провела меня в самый конец залы, к углу без окон.

– Вот, – она указала на последние козлы у стены. – Прости, милая. Ты в самый последний момент вписалась, только здесь и сумела тебе место выбить.

Я улыбнулась.

– Ничего страшного, Марья Алексеевна. Как говорят, не место красит человека, а человек – место.

Генеральша хмыкнула и посмотрела на меня с тем выражением, с каким, наверное, ее покойные мужья смотрели на молодого офицера, который не пригнулся под огнем.

– А ты не из тех, кто киснет, голубушка. Мне это нравится.

Глава 11

11.1

На обратном пути Марья Алексеевна закуталась в полость и какое-то время молчала, глядя на солнце.

– Ко скольки завтра приезжать, Марья Алексеевна? – спросила я.

– Гости начнут съезжаться к одиннадцати, но тебе надо разложиться и осмотреться. Корзины с пряниками привезешь сама, помочь тебе? Я с вышивками буду стоять, товар не тяжелый. Могу с утра к тебе послать, чтобы и твои пряники прихватили.

– Вы очень добры, Марья Алексеевна, но я не осмелюсь злоупотреблять вашей добротой. Найму извозчика, а мои девочки мне помогут.

– Не слышала я, чтобы ты работниц нанимала. Думала, ты сама у печи стоишь.

Об этом тоже уже в городе сплетничают?

– Я и не нанимала, они сами прибились.

– Как белка? – рассмеялась она.

Мы обговорили остальное: где оставить верхнюю одежду, будет ли чай для участниц, кому сдавать выручку. Я не особенно удивилась, услышав, что казначейша ярмарки – княгиня Северская. Жена предводителя дворянства, как-никак. На ближайшем дворянском собрании огласят список жертвователей и суммы пожертвований. И итоговую сумму, разумеется. Своего рода отчетность, но мне куда важнее было то, что прозвучит: дочь преступника Кошкина жертвует на благотворительность, как и полагается благородной даме.

– Марья Алексеевна, – решившись, спросила я, – мой постоялец говорит, что даже на благотворительной ярмарке я не могу стоять за прилавком.

– Благотворительная ярмарка – это не стяжательство, а сбор средств на богоугодное дело. Это дворянке не только не зазорно, а даже пристало. Так что торгуй себе спокойно. Вот в лавке – ни-ни.

Она фыркнула.

– Чересчур строг твой постоялец. К себе был бы так строг, когда давеча перстень на карту ставил. Весь город с утра гудит.

Внутри что-то екнуло.

– Проиграл?

– Отыгрался. – Она махнула рукой. – Но шуму было много. Уж не в долг ли он у тебя стоит, Дашенька?

– Нет, платит исправно.

– Ну и славно. В долг не соглашайся. Уедет в свой Ильин-град – и ищи-свищи его.

– Не буду, – кивнула я.

И этот игрок, как Ветров. Я тряхнула головой. Это не мое дело. Пока за постой и стол платит, пусть хоть из лукошка деньги разбрасывает по улице, аки сеятель. В долг ни кормить, ни пускать не буду. И хватит о нем.

Сани остановились у моего крыльца, я попрощалась с Марьей Алексеевной и вошла в дом. Было тихо. Тетка, похоже, еще не вернулась с елкой, девчонки возятся со стиркой. Я прошла в свою комнату, села на лавку. Луша, выбравшись из своего гнезда, прыгнула мне на колени. Я погладила ее по спинке. Закрыла глаза, вспоминая ту залу.

Дальний угол. Без окон. Козлы под рогожей. Поток пойдет от входа через гостиную в бальный зал – там нарядно, там музыка, там Северская и Стрельцова. Большинство застрянет именно там. Дальше пойдут те, кто не истратит все в первых двух залах или заскучает.

До моего угла не дойдет почти никто.

Надо сделать так, чтобы дошли.

Я влезла в домашнее платье, заглянула на кухню за фартуком и пошла вниз. На черную кухню. Придется поработать еще.

Пряники пахнут сильно – корицей, имбирем, мятой. В закрытом помещении аромат расползется сам. Но к тому времени, как он доберется из столовой до гостиной, половина покупателей уже потратит деньги у Северской.

Значит, аромат надо принести к ним. Но как?

Стоять за прилавком мне можно. Выходить из-за прилавка и зазывать – нет. Торговать вразнос – тем более. Благотворительная ярмарка – не базар, тут приличия.

Однако кто сказал, что пряники должна разносить я?

У меня есть две девчонки. Кто запретит им ходить по залу и дарить гостям пряники? «Прянички от Дарьи Захаровны Ветровой, прошу отведать, а ежели понравятся – милости просим в столовую залу». Угостить на благотворительной ярмарке – святое дело.

Получается, мне нужны маленькие пряники, на один укус, чтобы только раззадорить. Чтобы захотели еще, а за «еще» – вперед, в дальний угол столовой.

И само место должно привлекать внимание. Поверх рогожи натяну белую холстину, в сундуках найдется. Расставлю красиво. На стену за прилавком – венок из еловых веток, а на него – тоже пряники, маленькие, на ленточках.

Вымешу килограммов пять теста, чтобы не надорваться. При этой мысли плечи и руки взвыли, но я проигнорировала их. Значит, тесто. Как раз и очищенную патоку всю использую. Впрочем, патоки у меня – завались, Северский выполнил свое обещание и прислал бочонок. Порежу тесто квадратиками, чтобы моя печать с белкой только-только поместилась. Получится даже не пряник, а скорее что-то вроде пряничного печенья, но оно и к лучшему. Только бы не сгорело, такое нужно будет держать в печи совсем немного.

Луша цокнула и соскочила с моего плеча на мешок с мукой. Одобрила, похоже.

Я подкинула в печь дрова и засучила рукава.

11.2

Вымешивать тесто мне показалось проще, чем вчера. Возмутившиеся поначалу мышцы вскоре перестали протестовать – то ли разработались, то ли поняли, что все равно деваться некуда, то ли по сравнению со вчерашним подвигом нынешний объем показался им ерундой. Я накрыла тесто полотенцем, оставив подходить. Присела на лавку. Надо бы одеться, посмотреть, как там банька, да подтопить, если что. Закончу пряники, там все вернутся и попаримся как следует.

Звякнул колокольчик, стукнула дверь. В лавку кто-то пришел. Тетка, больше ни у кого ключей нет. Я прислушалась.

– Левее ставь! – раздался командный голос тетки. – Да не к стене, к окну неси! Вот сюда. Сюда, говорю! Да не прислоняй ты к окну, стекло выдавишь, лапы помнешь! Вот же безрукие!

Я отряхнула руки от муки и вышла через черные сени в торговый зал.

В лавке пахло морозом и хвоей. Чужих уже не было – только мокрые следы на полу. Елка, к которой уже успели приколотить распорки, стояла у окна, и я замерла, разглядывая ее.

– Ну? – Тетка уперла руки в бока. – Хороша?

– Хороша, тетушка, – искренне сказала я.

Ладная, пушистая, с густыми ветками до самого пола. Не слишком высокая – аккурат чтобы, встав на цыпочки, приделать на макушку какую-нибудь звезду. Не слишком раскидистая, не займет половину лавки. Как раз чтобы стоять у окна.

Тетка расцвела.

– Я еще и веток еловых решила нарубить, развесим по комнатам, как спокон века заведено. Над дверями, под образа…

– И на ярмарку, – вставила я.

– На ярмарку? Да на что они тебе там сдались?

– Я сегодня видела наше место, тетушка. Угол в столовой зале. Глухой, без окон. Туда дойдут только те, кто заблудится. Нам нужно украсить наш стол так, чтобы его от самых дверей бального зала было видно! Сплетем венок из этих веток, повесим на стену за прилавком. На него – ленты красные и пряники на ниточках привяжем. А на сам стол – белую холстину. Будет не просто прилавок, а праздник!

– Венок, говоришь… На стену… – Она покачала головой. – Ох, Дашка, и откуда в тебе столько прыти взялось? Все-то тебе не так, как у людей, надо.

Она вздохнула, но без привычной ехидцы. Скорее с какой-то усталой покорностью перед моей неуемной энергией.

– Ленты у меня в сундуке есть. Алые, шелковые. Матушка твоя любила… – Она осеклась. – Ладно. Сплетем твой венок. Только, чур, в доме ветки тоже развесить!

– Договорились, – рассмеялась я.

Она оглядела меня с ног до головы.

– А ты чего опять в муке? Постояльцу никак печешь?

– Постоялец с утра сказал, что весь день на службе, а вечером в гостях. Пряники я пеку, тетушка.

– Да куда ж еще-то? – ужаснулась она.

– На ярмарке раздавать.

– Дашка, в уме ли ты? – возмутилась она. – Мало того что все проданное отдашь, так ты еще бесплатно раздаривать станешь! Кто ж у тебя купит, если ты все так раздашь!

Я обняла ее за плечи.

– Это называется дегустация. Люди попробуют один маленький кусочек, поймут, как это вкусно, и придут к нам в угол покупать целые корзины.