И вот тут я схватился за сердце.
— Как жених? — спросил я убитым голосом. — Кроме того, ты же замужем? За Вовой.
— А ты откуда знаешь? — Судя по голосу, Маруся рассердилась.
— Сергей Николаевич часто рассказывал, — соврал я, — он очень хвалил зятя. Говорил, что тот подающий надежды врач и ученый.
— Говнюк он оказался! — вздохнула Маруся. — Ему не я была нужна. А материалы и связи моего отца. А когда папы не стало…
Она запнулась, тяжко вздохнула, но потом взяла себя в руки и продолжила:
— Когда папа умер, он сразу понял, что от меня больше пользы нет. И подал на развод. Сейчас крутится вокруг дочери Лысоткина. Говорят, дело идет к свадьбе… как только нас разведут — они поженятся.
У меня аж в глазах потемнело. Счет к Лысоткину только что вырос в разы.
— Вот урод! — выругался я.
— Ка-а-азел! — подтвердила Маруся.
Судя по голосу, рана еще не зажила. Но при этом ей очень хотелось выговориться.
— А Борька… в смысле, Борис Альбертович? Он как… — дальше я сформулировать не смог, в груди сдавило.
Как всякий отец, я очень ревностно относился к ухажерам дочери, разве что из ружья их не отстреливал. Но, когда появился Вовка, он мне показался толковым и перспективным парнем. А оно вон как все вышло. Борьку же я не просто не рассматривал в качестве зятя, но и вообще думал, что особого толку из него не будет. А он взял и поддержал мою дочь.
— Борис — золотой человек. — Маруся сказала это с таким теплом, что у меня сердце заныло. — Короче, я попросила, и он тебя к себе взял. Сходил к нашей заваспирантурой, и там все оформили.
— Но я же не сдавал экзаменов, — пролепетал я, — там же конкурс семь человек на место был…
— Больше! — хихикнула Маруся. — К Борьке все двенадцать! Это же папин ученик! Научная школа Епиходова! К нему все хотят.
— Но как ты могла за меня… — У меня не было слов.
— Сережа, — очень серьезно сказала Маруся. — Во-первых, ты тоже был учеником папы, пусть и недолго. Во-вторых, ты помог мне… тогда… сходил со мной на квартиру. Ты даже не представляешь…
Она опять запнулась, но потом продолжила:
— Не представляешь, как мы с Сашкой тебе благодарны. Так что аспирантура — это меньшее, что я могла для тебя сделать. Ладно, давай до связи. А то мы с Борей в театре, и он уже идет с перекура. Не хочу, чтобы он слышал, как мы его обсуждаем.
Она отключилась, а я стоял у подъезда, и лицо мое было мокрым. Неужели начался дождь?
Глава 9
Ветер кусал щеки, пробирался за воротник куртки, отчего я невольно ускорил шаг, и в этот момент в кармане завибрировал телефон. Глянув, кто звонит, я невольно улыбнулся и ответил:
— Слушаю тебя категорически, Чингиз!
— Серый! — Голос в динамике был хриплым и до неприличия жизнерадостным. — Здорово!
— Привет, Чина. Как сам?
— Да нормально все! Слушай, ты щас где вообще? В этих своих Морках кукуешь?
— Нет, прямо сейчас я в Казани. По делам приехал на выходные.
— Да ладно? — обрадовался он. — О, нормально! А че не предупредил? Ладно, слушай сюда. У Гвоздя сегодня днюха.
Вспомнив подстреленного бандита, которого латал ночью на каком-то заброшенном складе, я пожал плечами и сказал:
— Поздравляю, раз так. Желаю счастья в личной жизни. Рад, что он выжил и дожил до днюхи.
— Не, ты не понял. — Чингиз понизил голос, словно сообщал государственную тайну. — Он в себя пришел полностью. Ходит уже. Ну, почти. Говорит, хочет тебя видеть. Лично.
— Чина, я рад, что он выкарабкался. Правда рад. Но у меня куча дел…
— Сергей Николаевич! — перебил Чингиз. — Серый! Ты ж ему жизнь спас! Он тебе как крестник, получается! Ну уважь человека, он же тебя искренне приглашает!
В его словах не было угрозы, как раньше, или требований, так что, немного посомневавшись, я нехотя согласился:
— Ладно. Только если недолго. Когда?
— Ты же дома?
— Почти.
— Через пятнадцать минут буду у тебя.
Связь оборвалась, а я убрал телефон и посмотрел на небо. Низкие серые облака неслись над крышами, обещая то ли снег, то ли дождь. Ветер усилился, я поежился и поспешил в подъезд.
Дома я переоделся в более приличное и подобающее случаю: брюки, рубашку, джемпер, — а вскоре под окнами появился черный «Лэнд Крузер» с тонированными стеклами. Чингиз коротко просигналил.
Я накинул куртку и спустился, а подняв голову, заметил выглядывающих из окон Танюху, Аллу Викторовну, Альфию Ильясовну и еще несколько лиц соседей.
— О! — Чингиз высунулся из окна и расплылся в улыбке. — Красавчик! Запрыгивай, Серый!
В салоне пахло кожей, табаком и каким-то сладковатым освежителем, призванным замаскировать табак. Безуспешно.
— Ну че, как сам? — Чингиз вырулил со двора. — Че ты там вообще забыл в этих Морках? Глушь же.
— Работаю. Лечу людей.
— А-а, ну да, ты ж доктор. — Он хмыкнул. — Слушай, Серый, а правда, что там волки из лесу прям в деревню забегают?
— Не только волки, Чингиз, но и злые духи.
— Же-е-е-сть, — поежившись, протянул он. — И как ты там?
— Справляюсь. Если ты не в курсе, у меня боевой кошак Валера и стремительный камикадзе Пивасик.
— Пивасик — это хорошо, — одобрительно кивнул Чингиз, — помогает справиться с любыми невзгодами. Кстати! — воскликнул он, лихо подрезая какую-то «Мазду». — Знаешь что? Та тема с БАДами капец как работает! Реально работает!
— В смысле?
— Ну, спирулина твоя, хлорелла эта, ку-десять и прочий магний, итить его за ногу! Пацаны берут, глотают, родителям дарят. Один вообще бросил бухать, говорит, печень чистится. Другой похудел на пять кило за месяц. Короче, тут магия какая-то — они все с БАДа какого-нибудь начинают, а потом такие: оба-на, это же клево — за здоровьем следить, а ну-ка я еще какую-нибудь бодягу сожру. А ну-ка откажусь на хрен от бургера и съем нормальный стейк! Ну и пошло-поехало! — Он заржал так заразительно, что я и сам заулыбался.
А когда открыл рот, чтобы объяснить про комплексную терапию, Чингиз предупредительно поднял руку.
— Не-не, я знаю, че ты скажешь, Серый. Типа, наука там, все такое. Но я те так скажу: пацаны верят. А вера — она горы двигает. Плацебо-хренацебо или как там его.
В чем-то он был прав. Эффект плацебо — штука мощная, особенно если подкреплена авторитетом. Братки, свято верящие в целебную силу спирулины, вполне могли почувствовать реальные улучшения. Нет, я не отказываюсь от своих же слов, исследования подтвердили, что спирулина умеренно полезная добавка, но не панацея! А вот когда на это накладывается еще и вера… О, это и правда мощь и сила, способная поднять на ноги лежачего!
— Гоманыч, кстати, тебя ждет, — хихикнул Чингиз. — После Гвоздя заскочим. Отчет приготовил, хочет лично вручить. Он там на тебя молиться готов, прикинь? Месяц назад на работу брать не хотел, потом заяву на тебя катал, а щас в ножки готов упасть. — И он довольно похоже передразнил Аллилуйева: — Пегедавайте Сеггею Николаичу мои искгенние пожелания… Тьфу!
— Заскочим, — кивнул я, — раз уж «искгенние».
За окном пестро мелькали знакомые улицы, Чингиз негромко бубнил что-то про дела Михалыча, про какие-то разборки с конкурентами, про то, что «пацаны уважают», а я слушал его вполуха, глядя на город. Ощущения были, честно говоря, странными. Еще пару месяцев назад от одного звонка шрамобрового Чины у меня холодело в животе и отнимались руки. А теперь сижу рядом с ним в дорогой машине, еду на день рождения к бандиту, и это кажется… нормальным. Не хорошим и не плохим. Просто частью жизни.
— О чем задумался, Серый? — спросил Чингиз, заметив мое молчание.
— Да так. О жизни, о людях.
— Да че о них думать? — гоготнул он. — Люди делятся на два типа: те, кого пасут, — это бараны. Стадо. И пастухи. Ты, Серый, был бараном, а стал пастухом. Это не только я так считаю. Михалыч тебя сильно зауважал. Он вообще говорит, тебя как подменили. Мол, другой ты совсем человек стал.
— А ты кто? — вырвался из меня вопрос.
— Я? — Чингиз усмехнулся. — Волк я, Серый. Волк. Отстреливать нас надо, только некому. Те, кому полагалось это делать, сами все волками стали.
И снова замолчал, сосредоточившись на дороге.
За окном начал накрапывать мелкий противный дождь, когда мы подъехали. Ресторан оказался на окраине, в промзоне — неприметное здание с вывеской «Шашлычная Арцах», у входа стояли двое крепких парней в черных куртках с высоко поднятыми от дождя воротниками. При виде «Крузака» они расступились, и один махнул рукой — проезжай.
— Тут у Гвоздя типа VIP-зал, — пояснил Чингиз, паркуясь у черного хода. — Для своих.
Внутри было накурено и шумно: длинный стол, человек десять гостей, приглушенный шансон из колонок и густой запах шашлыка с луком.
Гвоздя я узнал сразу, хотя он сильно изменился — сидел в кресле у стены, не за общим столом, похудевший килограммов на десять, с бледным осунувшимся лицом, но живыми глазами. И когда он увидел меня, в них вспыхнуло что-то такое, от чего мне стало неловко. Дурак этот Гвоздь. Сам вляпался, занимался мутными делами, чуть не подох, а теперь вот смотрит с таким восторгом, будто я чудо совершил. А ведь всего-то и надо было ему, что жить спокойно, не лезть в криминал — и чудеса бы не понадобились.
Ну как так происходит? Почему что Гвоздь этот такой безбашенный, что Лейла? И ведь ничему жизнь не учит.
Взять Гвоздя — три недели всего прошло после двух огнестрельных в грудь, пневмоторакса с обеих сторон, полутора литров кровопотери и множественных переломов ребер — то, что он вообще сидит, а не лежит под капельницей, в самом деле везение невероятное. Ребра у него еще не срослись, легкие только-только восстановили объем, и до нормального состояния оставалось минимум полтора месяца. А он тут сидит, в шашлычке, идиот.
Гвоздь начал подниматься — медленно, придерживая левый бок, — а когда кто-то из братков дернулся помочь, отмахнулся.
— Серега! — хрипло выкрикнул он. — Братуха!
Он дошел до меня и обнял — осторожно, чуть касаясь, так что чувствовалось, как тяжело дается ему каждое движение. Шрам на шее розовый, свежий, и я вспомнил, как зашивал эту рану в свете фонариков, пока Леха-зоотехник держал ретрактор трясущимися руками.
— Рад тебя видеть, — сказал я с теплом. — Выглядишь неплохо.
— Звездеж, — залыбился он, отмахиваясь. — Выгляжу дерьмово, сам знаю, но благодаря тебе живой!
Чингиз подошел ближе и негромко произнес:
— Врачи в больнице сказали — еще месяц–полтора на восстановление. Но он упертый, Гвоздяра, на своем дне рождения хотел на ногах быть.
Гвоздь махнул рукой — мол, хватит обо мне — и повернулся к столу.
— Пацаны! Это тот самый лепила, который меня вытащил! Сергей Николаевич! Прошу, как говорится, любить и жаловать!
За столом загудели, кто-то захлопал, кто-то поднял рюмку, и я почувствовал себя неуютно под этими вроде бы уважительными, но оценивающими взглядами.
Гвоздь указал на стул рядом со своим креслом.
— Садись, Серый. Поешь, выпей — Ашот шашлык делает, пальцы оближешь.
— Мне сегодня еще за руль, — соврал я.
— Чина довезет, если че, давай садись. Все свои, не менжуйся!
Пришлось сесть, и передо мной тут же появилась тарелка с шашлыком на шампуре, зеленью и лавашем, причем запах от этого великолепия шел одуряющий. Вообще, шашлык за столом был нескольких видов: на ребрах, бараний, свиной, говяжий, люля-кебаб, печенка… Да много всего, глаза разбегались. Я взял кусочек баранины и куриный, потом надкусил свой с шампура и почувствовал, что теряю голову. Сочный, горячий, только с углей сняли.
Гвоздь посмотрел, как я ем, потом полез во внутренний карман пиджака, достал что-то завернутое в бархатную ткань и положил передо мной.
— Держи. Подарок, от меня лично.
Я развернул ткань и увидел нож — не кухонный, не охотничий, что-то среднее, с наборной рукоятью из темного дерева и кожаными ножнами. Лезвие короткое, сантиметров двенадцать, но по заточке было видно, что сталь хорошая.
— Гвоздь, это лишнее…
— Обидишь, — коротко сказал он.
— Спасибо, — сказал я, принимая подарок, порылся в кармане, нашел закатившийся в подкладку рубль и по традиции отдал взамен.
— Это тебе спасибо.
Он помолчал, потом серьезно сказал, подбросив монету на ладони:
— Ты мне вторую жизнь дал, Серый, и я это запомню. Если что — звони, в любое время. Понял?
— Понял.
— Вот и хорошо, — рассмеялся Гвоздь и показал мне «орел» на монете. — Все, не мешаю, ешь, наедайся от пуза, а что понадобится, кричи, любое блюдо, хоть фуа-гра, понял? Все ради тебя, брат.
Я не стал скромничать и впился зубами в кусок сочного мяса, напомнив самому себе Федю из «Операции Ы» за обедом на стройке.
