— Они правы.
— Ладно, доктор, — издав смешок, сказал он. — Буду слушаться.
На улице дождь успел усилиться, и мелкие капли забарабанили по крыше «Крузака», едва мы сели в машину. Чингиз завел мотор и хмыкнул.
— Видал Зойку? Она реально на тебя запала. Осторожнее с ней, Серый, баба с характером. Огненная. Патроны будет подавать, если придется, спину прикроет, горло другому за тебя перегрызет, но спокойной жизни с ней не будет. Не найдет, с кем воевать, будет воевать с тобой, понял?
— Учту.
Машина выехала со двора ресторана и влилась в поток, а я думал о том, как странно устроена жизнь: бандиты благодарят от души, а «приличные» коллеги строчат доносы и вставляют палки в колеса. Может, дело не в том, кто ты по паспорту или по профессии, а в том, помнишь ли ты добро?
Эти помнили.
Когда мы доехали до офиса «Токкэби», Чингиз припарковался у служебного входа и заглушил мотор.
— Я подожду в машине, — ворчливо сказал он и достал планшет. — Гоманыч тебя один ждет. Нервничает небось.
— С чего бы ему нервничать?
Чингиз хмыкнул, и в этом звуке было все: и ирония, и намек, и веселое предвкушение чего-то пока мне неясного. Я вышел из машины, а Чингиз включил какой-то фильмец.
Когда я вошел в офис, Гоманыч сидел за столом, заваленным папками и образцами продукции, и при виде меня вскочил так резво, будто ждал проверки из прокуратуры. Он был один — суббота.
— Сеггей Николаевич! — расплылся в улыбке директор. — Гад вас видеть! Пгоходите, пгоходите!
Он протянул обе ладони для рукопожатия и чуть ли не раскланялся.
Да что тут происходит? Или произошло?
Глава 10
— Чай? Кофе? Коньяк? — чуть ли не кланяясь, как заправский метрдотель советского «Интуриста» перед буржуйской делегацией, затараторил Роман Романович. — У меня агмянский есть, хогоший! Пять звездочек!
— Спасибо, я ненадолго.
— Да-да, понимаю, вгемя — деньги! — Он засуетился, вытаскивая из шкафа какую-то папку. — Вот, подготовил отчет по пгодажам. За последний месяц выгучка увеличилась вшестеро! Пгедставляете?
Я взял папку, полистал. Графики, таблицы, цифры продаж по регионам. Спирулина, хлорелла, омега-3, витаминные комплексы — все это расходилось по Татарстану и соседним республикам с удивительной скоростью.
— Впечатляет.
— Это все благодаря вашей консультации! — Гоманыч прижал руки к груди. — И, конечно, сагафанное гадио. Люди говогят дгуг дгугу, а те — своим знакомым. Особенно после того случая с Сан Михалычем…
Михалыч. Его история исцеления обросла легендами, а раз суеверные братки так свято верили в чудодейственную силу водорослей, кто я такой, чтобы разрушать их веру? Уж хуже от этих БАДов им точно не будет. Всяко лучше, чем водка.
— Я, кстати, хотел извиниться. — Гоманыч понизил голос и придал лицу скорбное выражение. — Все это вгемя пегеживал, Сеггей Николаич, понимаете? Чингиз Абдуллаевич объяснил мне, что я поступил совсем не по понятиям, и потгебовал моего раскаяния и искгенних извинений.
— За что? — удивился я.
— Ну, за ту истогию с заявлением в полицию. Я тогда не понимал, с кем имею дело. Думал, вы пгосто…
— Проходимец?
— Ну… — Он замялся. — Не совсем так, но… В общем, я был непгав. Пгизнаю.
— Забыто, — отмахнулся я. — У меня к вам другой вопрос.
— Любой! — оживился он.
— Вазорелаксин-Икс. Мы договаривались на три ящика.
— А! Конечно, конечно! — Гоманыч метнулся к сейфу. — Все готово, как договагивались. Я все отложил! Один ящик вы уже забгали, вегно? Вот втогой.
Он с натугой вытащил картонную коробку, запечатанную скотчем с логотипом «Токкэби», и поставил на стол.
— Тгетий пока на складе. Забегете, когда вам будет удобно.
Экспериментальный вазодилататор, не зарегистрированный в России, но обладающий впечатляющим терапевтическим потенциалом, в условиях сельской амбулатории, где каждый препарат на счету, мог оказаться бесценным. Но я, конечно, не собирался пичкать им пациентов. Были у меня другие идеи по исследованиям и экспериментам.
— Как ваши дела, Сеггей Николаевич? — поинтересовался Роман Романович. — Слышал, вы на важном пгоекте в Магий Эл?
— Да, в Морках, — сказал я, поднимая коробку. — Поднимаю сельскую медицину в рамках отдельно взятого райцентра.
— В Могках? — Гоманыч округлил глаза. — Это же глушь, пгости господи!
— Там тоже люди живут. И тоже болеют.
— Ну да, ну да… — Он проводил меня до двери, приоткрыл ее и вдруг схватил за рукав. — Сергей Николаевич, если вдгуг что-то понадобится — звоните! В любое вгемя! Я тепегь ваш должник.
Я кивнул и вышел, а Гоманыч остался стоять в дверях, провожая меня преданным взглядом. Я был почти уверен, что искренним, потому что, судя по новым TAG Heuer Carrera на его запястье, финансовые дела поперли в гору, причем вертикально.
Чингиз при виде коробки вылез из машины и забрал ее у меня.
— В багажник?
— Да.
Мы уселись в салон, и он повернул ключ зажигания.
— Извинился? — Чингиз хохотнул, выруливая со стоянки.
— Балда ты, Чина. Ради такой фигни отнял и его время, и мое, и свое. Мог бы сейчас Гвоздя и дальше поздравлять.
— Да брось, Серый, это нужно было сделать. Накосячил, держи ответ! Вот и Гоманыч изменился, видел?
— Люди не меняются, — сказал я, глядя на мелькающие за окном дома. — Меняются обстоятельства.
Чингиз покосился на меня, хмыкнул, но ничего не сказал, и мы поехали дальше в молчании.
Уже возле моего дома я все же решился:
— Чина, скажи Михалычу, я кое-что интересное присмотрел в Марий Эл. Что именно говорить не буду, а то вы люди хозяйственные, сразу себе отжать захотите. А мне от вас пока только деньги нужны.
— В долг? — ухмыльнулся Чингиз.
— За долю. Но тема не бандитская и когда отобьется — непонятно. Зато дело благое по всем понятиям, так что спроси Сан Михалыча, если ему интересно, пусть приезжает в Морки.
— Зачем?
— Затем, что такое надо показывать, а не рассказывать.
На том и порешили, а тут уже и доехали.
Чингиз высадил меня у дома, помог занести коробку и уехал, коротко просигналив на прощание.
Дождь прекратился, но небо оставалось свинцовым. Я решил пройтись до магазина в нашем доме, проведать Светку, а заодно прикупить что-нибудь домой, и по дороге заметил на лавке у детской площадки человека.
Мужчина лет пятидесяти, в потертой куртке и вязаной шапке сидел неподвижно, уставившись в одну точку. Не пьяный — взгляд трезвый, руки не дрожат. Просто сидел и смотрел в пустоту.
Я остановился рядом.
— Все нормально?
Он медленно повернул голову, посмотрел на меня без интереса.
— Уволили, — горько сказал он. — Двадцать лет на «Оргсинтезе» отпахал слесарем! А сегодня вызвали и сказали: оптимизация штата, извините, собирайте вещи.
Я промолчал, не зная, что сказать, а он снова уставился перед собой и прошептал:
— Двадцать лет, понимаешь? Жена, двое детей, ипотека. А тут — оптимизация… гребаный насос!
Слова тут были лишними. Я знал это по себе: когда все летит к чертям, утешения звучат фальшиво, а советы — оскорбительно. Поэтому просто сел рядом на мокрую лавку и тоже уставился в серое небо. Дело клонилось к вечеру.
Минута прошла в молчании, потом еще одна. Мужчина покосился на меня с удивлением, но ничего не сказал.
Наконец я встал и сказал:
— У меня месяц назад было хуже. Уволили, обвинили в смерти трех человек, подали иск на девять миллионов, а кредиторы грозились сломать ноги. Справился. И вы справитесь.
Он смотрел на меня снизу вверх, и в глазах его что-то дрогнуло.
— Удачи, — сказал я и пошел дальше.
— Спасибо, — кивнул он.
Иногда и простое молчание тоже бывает поддержкой.
А дома я разгрузил коробку с Vasorelaxin-X, убрал в холодильник и сел на кухне с кружкой чая.
За окном темнело. Завтра нужно будет ехать обратно в Морки.
***
Уснул я накануне рано, а потому проснулся в половине шестого утра, от тишины, какой в Морках не бывает. Там по утрам орали петухи, скрипели ворота, а соседская бабка громко костерила козу за то, что та опять сжевала белье с веревки. Здесь же, в ставшей мне домом Серегиной квартире, было тихо, как в операционной до начала смены. Даже вредный песик молчал.
Я полежал минуту, глядя в потолок и собирая мысли в кучу. Сегодня воскресенье, двадцать третье ноября. После обеда надо выдвигаться обратно в Морки, к отработке, к Александре Ивановне с ее непонятной ненавистью ко мне, к Ачикову и его мелким пакостям. Впрочем, и к Венере тоже, а это уже совсем другое настроение. А еще же Валера и свинский Пивасик.
При мысли о Венере я невольно улыбнулся, хотя тут же одернул себя — нечего лыбиться в потолок, как подросток после первого свидания. Пивасик, судя по молчанию Венеры, так и не нашелся, и от этого на душе было тревожно: суслик этот хоть и стервец каких поискать, но уже как-то стал частью быта, да и не сезон сейчас для полетов над Морками.
Следующий час прошел как обычно: ритуалы пробуждения, пробежка с хмурой, невыспавшейся и на удивление молчаливой Танюхой и возвращение в пустой дом. Никто не орал, не требовал жрать, не летал под потолком и не крался по карнизу.
Сварив кофе, я соорудил яичницу из трех яиц с помидорами, луком и зеленью и съел ее за столом у окна, задумчиво глядя на двор. Воскресное утро выдалось пасмурным, но без дождя, и детская площадка пустовала — только мужик с бульдогом неторопливо нарезал круги у песочницы. Вернее, пес нарезал,активно вынюхивая вражеские следы, а мужик зевал и обреченно ходил следом.
Телефон зазвонил, когда я уже допивал кофе. На экране высветилось «Марина Носик», и я ответил, мысленно приготовившись к робкому шмыганью и длинным извинениям за беспокойство — Марина без этого разговор не начинала.
— Сергей, здравствуй! — бодро сказала она. — Извини, что так рано утром в воскресенье, я понимаю, что ты в Марий Эл, но у меня короткий вопрос…
— Слушаю, Марина.
— Помнишь, я говорила про книгу? Для диссертации?
Я не помнил, но на всякий случай ответил положительно. Мало ли, может, Танюха забыла упомянуть.
— Сергей, в общем, ты не знаешь, где я могу найти «Очерки гнойной хирургии» Войно-Ясенецкого, раннее издание?
— Э… В интернете смотрела?
— Да, но это не то издание. Я все обыскала, Сергей Николаевич, честное слово: «Авито», букинисты, университетская библиотека, республиканская, даже в Москву звонила в Ленинку — у них экземпляр есть, но на руки не дают, только в читальном зале. А мне нужно именно свой, чтобы с пометками работать, с закладками…
— Понимаю. И что?
— Ну вот… — сказала она, чуть сникнув. — Может, у тебя какие-нибудь контакты есть? Кого-нибудь из старых профессоров? Мне первое или второе издание — там клинические наблюдения, которые из поздних перепечаток вырезали…
Я задумался. Валентин Феликсович Войно-Ясенецкий, он же архиепископ Лука — легендарная фигура в отечественной хирургии. Его «Очерки гнойной хирургии», впервые изданные в тридцать четвертом году, а потом переизданные в сорок шестом, до сих пор считаются классикой, и ранние издания действительно содержали уникальные описания клинических случаев, которые в современных переизданиях сократили по цензурным и редакционным соображениям. Для диссертации по гнойно-некротическим осложнениям после ампутаций — вещь незаменимая.
— Марина, к сожалению, навскидку не могу помочь, — признался я. — У меня самого такой книги нет, а московские связи… Ну, разве что Маруся поищет по архивам НИИ, но это небыстро.
— Я понимаю, — горестно сказала она и шмыгнула носом. — Спасибо, что выслушал. Извини за беспокойство…
— Подожди, — сказал я, потому что в голове вдруг щелкнуло. — Подожди секунду.
Альберт Каримович. Бывший профессор истории из сто восьмой квартиры в соседнем подъезде. Библиофил, каких свет не видывал, — у него в квартире книг больше, чем в районной библиотеке, причем половина из них была собрана еще в советские времена, когда хорошее издание ценили дороже мебели. Я вспомнил его стеллажи до потолка, стопки на полу, потертые переплеты и подумал, что вполне может быть.
— Марина, я кое-что придумал. Перезвоню через час, ладно?
— Конечно! — воскликнула она, и голос подскочил на октаву. — Конечно, Сергей!
Я повесил трубку, натянул куртку и вышел из квартиры.
