— Че это? Это моя собака. Че ты тут раскомандовался? — фыркнула она.
— Ваша собака мешает мне спать, — пояснил я.
— Чем она тебе мешает? Она в моей квартире находится.
— Она лает, и я это все слышу. Не дает мне уснуть.
— Ну так не слушай, — пожала плечами она. — А вообще, я знаю, что ты алкаш и идиот. Ты убил свою жену, трех пациентов и хотел убить Лейлу Хусаинову, — выпалила она злобно. — Так что вали давай отсюда! Иначе я сейчас вызову полицию и скажу, что ты на меня хотел напасть. В три часа ночи, маньяк! — заверещала она на весь подъезд и захлопнула дверь.
Я остался стоять и недоуменно смотреть на закрывшуюся прямо перед моим носом дверь.
Лай изнутри квартиры не прекращался.
Ну вот и что ты такой соседке скажешь?
Развернувшись, я вернулся к себе домой.
Что делать?
Покрутившись туда-сюда, я понял, что выспаться сегодня не смогу. А ведь мне предстоит очень много важных дел, среди которых операция Серегиной матери, ради чего я и приехал. А эта тварь мне выспаться точно не даст.
Поэтому, недолго думая, я взял матрас, подушку и одеяло и перенес все это дело на кухню, благо полы у меня были выдраены до хирургической чистоты (спасибо Танюхе).
Закрыв двери в комнату и на кухню, я облегченно выдохнул: здесь лай было практически не слышно. Подумав, ушанку надевать я все-таки не стал, а то была и такая мысль.
Еще немножко приоткрыл воду в кране. Она капала в умывальник, звонко щелкая, и вот под такой аккомпанемент, вместе с дрожанием холодильника создающий эффект белого шума, я уснул.
***
Вскочил от звонка будильника, хмурый и невыспавшийся, потому что мой отдых длился всего три часа двадцать минут. Система, активно прибавлявшая мне месяцы жизни все последние дни в Морках и Чукше за помощь людям, чистый воздух, долгие прогулки и прочие зарядки и водные процедуры, выписала грозное предупреждение: жизнь не сократилась, но от меня требовалось вернуть организму и мозгу долг и хорошо отоспаться сегодня.
Быстренько умывшись, я поразился тому, что собака так и не заткнулась. Да как ее хозяйка вообще спит при таких воплях? Может, привыкла. Или она в каких-то берушах? К сожалению, ничего с этим сделать нельзя.
Затем, мрачно выпив свой стакан теплой, почти горячей, чуть подсоленной и подкисленной лимонным соком воды, я слегка размялся, оделся и выскочил на улицу.
— Ну ты и засоня, — возмутилась Татьяна, которая уже замерзла, поджидая меня. — Если б знала, что ты такой, я бы тебя лично за ногу из квартиры вытащила. Хорош ты спать! Совсем ленивый в этой своей деревне стал!
— Извини, — покаялся я. — Я сильно опоздал?
— Ну, на двадцать минут, между прочим, — сердито сказала она и зябко поежилась.
— Так а чего ты меня не позвала?
— Да я все надеялась, что ты вот-вот спустишься. Обычно ты пунктуален. Что случилось?
— Ой, даже говорить смешно. Ты представляешь, всю ночь собака соседская лаяла. Не затыкаясь. Ты разве ее не слышишь?
— Так я живу на седьмом этаже. Конечно, я почти не слышу, хотя, когда она начинает прям сильно лаять, и до меня доносится. Но мне терпимо, я же типа в другой комнате, а Степке… ему все равно.
— А другие соседи разве не слышат?
— Ой, слышат они все. И ходили уже, и ругались с ней, и говорили — ни в какую.
— А что это за соседка, почему я ее не знаю? — возмутился я.
— Да наши Ивановы вышли на пенсию и уехали. Короче, купили себе в деревне домик, а квартиру решили сдавать. Как-никак капитальная прибавка к пенсии. И вот поселили сюда какую-то дурочку, а у нее три собаки, и вот одна такая уродская, — возмутилась Танюха. — И ничего, главное, ей не докажешь.
— А как же закон о тишине? — сказал я.
— Закон о тишине? Так мы спрашивали участкового, но там в законе отдельной позиции о лае собак нету, — развела руками Танюха. — Поэтому ничего с ними не сделаешь. А если там, например, пнуть эту собаку, то скорее хозяин тебя засудит за жестокое обращение с животными.
— Да уж, — вздохнул я.
Мы пробежались с Танюхой по парку и вернулись домой.
— Так ты зайдешь сегодня за нами вечером? — сказала она.
— Не за вами, а за Степкой, — ответил я. — Это мужской вопрос, и мы с ним сходим вдвоем.
Танюха хихикнула, явно довольная, что ей не придется идти и смотреть на все это.
А я вернулся к себе. Времени до похода к Серегиным родителям оставалось еще достаточно, можно было даже вздремнуть, но гадская собачка не затыкалась.
Я вышел в подъезд и позвонил к соседке Алле Викторовне. Она, разумеется, уже не спала и открыла дверь буквально сразу.
— О, Сережа, — улыбнулась она. — Как дела? Давно тебя не видно. Заходи, что-то случилось?
— Да нет, я буквально на минуточку, — сказал я, переступив порог. — Все хорошо. Работаю сейчас в Морках. Это райцентр в Марий Эл.
— А что так? Почему там? — охнула она и огорченно всплеснула руками.
— Да мне нужно для поступления в аспирантуру характеристику из деревенской больницы, — не стал вдаваться в подробности я. — Поэтому пока решил там поработать.
— В науку подался? — уважительно улыбнулась Алла Викторовна.
— Ну да, у меня склонность всегда была. И меня берут, вот только надо характеристику, — вздохнул я. — Но я не поэтому к вам зашел, Алла Викторовна. Посоветоваться хочу.
— Говори, — сказала она.
— Что у нас происходит в подъезде?
— А что? — сказала она. — Ну, там Альфия эта немножко чудит, вазоны везде порасставляла, а так-то все нормально. Да и с вазонами этими нормально. Наоборот, ухоженный подъезд стал, она сама все здесь моет. Раньше женщина приходила какая-то, убиралась, но она плохо оттирала, да и раз в месяц. А Альфия почти каждые три дня моет, так что мы все очень даже довольны. Она за это ни денег не просит, ничего. Говорит, миссия у нее такая. Ну, старушка на пенсии, делать нечего. Я вот в библиотеку хожу и на кружок вязания для пенсионеров, а она, видимо, не хочет ничем таким заниматься, вот и развлекается, — пожала плечами Алла Викторовна.
— Нет, нет, я не по этому поводу, — сказал я. — Собака здесь живет. Всю ночь лает.
— Ой, какой это кошмар! — начала жаловаться Алла Викторовна. — Это Маргарита, как поселилась там, так она с этой собакой уже весь подъезд замучила. Мы и к участковому ходили, и жалобу писали, и Ивановым звонили.
— А они что?
— А ничего! Она им исправно деньги платит, пьянки не устраивает. А то, что собака лает, так у нас законов нет таких, которые запрещают домашних животных. Собака маленькая, не бойцовской породы, не кусается. Ну, как бы ничего сделать нельзя, а спать нам не дает — это да, — вздохнула она. — Я так мучилась сперва, а потом перешла спать в другую комнату. Поменяла зал и спальню местами. И сейчас там, где была спальня и где слышно собаку, не живу, а сплю в той комнате, где покойный муж обитал. Вот приходится так. Там, конечно, комната очень неудобная, но зато хоть спокойно, — вздохнула она.
— И что вы делать будете? Я-то через два дня уеду в Морки, там нормально, а вы что, терпеть собираетесь?
— Ой, даже не знаю, Сережа. — Она посмотрела на меня с надеждой. — Может, ты что-то придумаешь? Ты же умный!
Я вышел от нее в полной растерянности.
И вот что я придумаю?
Зашел к себе и начал готовить завтрак, но тут позвонил отец Сергея.
— Ну что, сынок, ты приехал?
— Да, я еще вчера приехал, — сказал я, подавив зевок. — Просто был очень сильно уставшим с дороги, сам понимаешь, поэтому не звонил. Сразу спать лег. Скоро приеду к вам.
— Хорошо, будем ждать, а то мама тут волнуется.
— Да, скажи ей, что ничего страшного, пусть не переживает. Кроме того, там с ней буду я — ничего ей ужасного не сделают.
— Ой, а давай ты сам ей это скажешь? Я трубку сейчас дам.
— Ну давай, — вздохнул я.
И следующие двадцать минут я уговаривал Веру Андреевну, что ничего страшного нет. В конце концов как-то убедить ее удалось. Я даже припугнул, сказав, что, раз она так боится, мы не пойдем ни на какую операцию. Пусть она ослепнет, я ей куплю белую тросточку, и она так будет ходить.
Только тогда она понуро сдалась, и я завершил разговор.
Как раз вскипел чайник, и я позавтракал остатками Танюхиных жульенов.
Но вопрос с собакой, которая все продолжала надрываться за стенкой, надо было решить.
А как?
Все вот эти собачьи отпугиватели — они через стенку не действуют, потому что ультразвук через бетон не проходит. А больше вариантов нет. Не буду же я ей яд сыпать — не живодер ведь. Поговорить с этой женщиной тоже не получилось.
И вот как быть?
И тут меня осенило.
Я поднялся на этаж выше и позвонил в квартиру Брыжжака. Открыла дверь Альфия Ильясовна. При виде меня она обрадовалась и вся прямо расцвела улыбкой.
— Заходите, заходите, — засуетилась она.
Я зашел и спросил строгим голосом:
— Ну как тут?
— Все исполняю, — отрапортовала она. — Вазоны по всему подъезду расставила, мою, убираю, в квартире тоже все чищу. Все с крестным знамением, все как положено. Бесы сюда не пройдут.
— Плохо ты охраняешь, — укоризненно сказал я. — Бес один таки поселился.
— Какой бес? — перепугалась она. — Я здесь все слежу, все чисто и хорошо.
— А вон в той квартире, в тридцать второй.
— А что там?
— Да собака эта, ты же слышишь — лает. Всю ночь лает. Бесы ее одолевают.
— Ой, да, лает, тварь такая! Я даже с Эдиком поменялась комнатами — он-то с работы приходит уставший, ему все равно, и сам храпит, так что ужас. А я спать из-за лая никак не могла. А когда поменялась, то хоть спать начала, только двери приходится закрывать, душно от этого, а ничего не поделаешь, зато хоть потише, — начала жаловаться она.
— Так вот, в эту собаку вселился бес. И твоя задача — от нее избавиться. Только не убивай. А лучше подумай, как бы эту соседку из нашего подъезда спровадить, — сказал я.
— Сделаю! — клятвенно пообещала она.
А я со спокойной душой, веря, что она уж точно теперь не даст спокойствия этой соседке, переоделся и пошел к родителям Сереги.
Потому что нам уже пора было идти на операцию.
Глава 4
Отцовская «семерка» завелась с третьей попытки, и это еще было удачей. Николай Семенович крутанул ключ, выждал, пока двигатель перестанет чихать, и только тогда тронулся, выворачивая из двора на улицу.
Я сидел сзади, рядом с Верой Андреевной. Она судорожно прижимала к себе сумку обеими руками, словно та могла куда-то деться, и не отрываясь смотрела в окно. А там было серое небо, дождь и лужи под колесами. Чудо советского автопрома подпрыгивало на каждой выбоине, печка гнала то холодный воздух, то обжигающий, а стекла запотевали быстрее, чем Николай Семенович успевал их протирать.
На светофоре у перекрестка он притормозил, и я увидел, как молодая женщина с коляской пытается перебраться через бордюр. Лужи были глубокими, грязи полно, коляска буксовала, а женщина дергала ее рывками, рискуя опрокинуть.
— Пап, постой секунду.
Я выскочил из машины, подхватил переднюю ось коляски и перекатил через бордюр. Женщина даже не успела ничего сказать — только благодарно кивнула, прижимая к себе край капюшона. Я кивнул в ответ и вернулся в машину, отряхиваясь от воды на одежде.
— Что там? — спросила Вера Андреевна.
— Ничего. Коляска застряла.
Николай Семенович посмотрел на меня внимательным взглядом, но никак не прокомментировал, и мы поехали дальше. Серегин отец молчал, сосредоточившись на дороге, хотя я видел, как он то и дело поглядывает в зеркало заднего вида — не на машины позади, а на Веру Андреевну, которая была готова вот-вот рухнуть в обморок. Но переживать ей было не о чем, ведь катаракта, то есть помутнение хрусталика, штука, которая рано или поздно случается почти с каждым, кто дожил до шестидесяти, и при этом почему-то пугает людей так, будто им собираются вынуть глаз целиком или вонзить этот лазер прямо в мозг.
Я понимал этот страх, хотя и не разделял его, ведь насмотрелся на операции куда серьезнее, чем замена помутневшей линзы на искусственную. Но для Веры Андреевны это было событием масштаба стихийного бедствия.
— Мам, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал буднично, — ты же понимаешь, что это одна из самых отработанных операций в мире? Факоэмульсификация делается уже лет сорок, технология отшлифована до блеска.
— Фако… что?
— Ультразвуком дробят старый хрусталик и вставляют новый. Разрез два миллиметра, швы не нужны, а через полчаса ты уже сидишь в кресле и пьешь чай.
Вера Андреевна недоверчиво покосилась на меня.
— А больно?
