— Ну как тут?
— Все исполняю, — отрапортовала она. — Вазоны по всему подъезду расставила, мою, убираю, в квартире тоже все чищу. Все с крестным знамением, все как положено. Бесы сюда не пройдут.
— Плохо ты охраняешь, — укоризненно сказал я. — Бес один таки поселился.
— Какой бес? — перепугалась она. — Я здесь все слежу, все чисто и хорошо.
— А вон в той квартире, в тридцать второй.
— А что там?
— Да собака эта, ты же слышишь — лает. Всю ночь лает. Бесы ее одолевают.
— Ой, да, лает, тварь такая! Я даже с Эдиком поменялась комнатами — он-то с работы приходит уставший, ему все равно, и сам храпит, так что ужас. А я спать из-за лая никак не могла. А когда поменялась, то хоть спать начала, только двери приходится закрывать, душно от этого, а ничего не поделаешь, зато хоть потише, — начала жаловаться она.
— Так вот, в эту собаку вселился бес. И твоя задача — от нее избавиться. Только не убивай. А лучше подумай, как бы эту соседку из нашего подъезда спровадить, — сказал я.
— Сделаю! — клятвенно пообещала она.
А я со спокойной душой, веря, что она уж точно теперь не даст спокойствия этой соседке, переоделся и пошел к родителям Сереги.
Потому что нам уже пора было идти на операцию.
Глава 4
Отцовская «семерка» завелась с третьей попытки, и это еще было удачей. Николай Семенович крутанул ключ, выждал, пока двигатель перестанет чихать, и только тогда тронулся, выворачивая из двора на улицу.
Я сидел сзади, рядом с Верой Андреевной. Она судорожно прижимала к себе сумку обеими руками, словно та могла куда-то деться, и не отрываясь смотрела в окно. А там было серое небо, дождь и лужи под колесами. Чудо советского автопрома подпрыгивало на каждой выбоине, печка гнала то холодный воздух, то обжигающий, а стекла запотевали быстрее, чем Николай Семенович успевал их протирать.
На светофоре у перекрестка он притормозил, и я увидел, как молодая женщина с коляской пытается перебраться через бордюр. Лужи были глубокими, грязи полно, коляска буксовала, а женщина дергала ее рывками, рискуя опрокинуть.
— Пап, постой секунду.
Я выскочил из машины, подхватил переднюю ось коляски и перекатил через бордюр. Женщина даже не успела ничего сказать — только благодарно кивнула, прижимая к себе край капюшона. Я кивнул в ответ и вернулся в машину, отряхиваясь от воды на одежде.
— Что там? — спросила Вера Андреевна.
— Ничего. Коляска застряла.
Николай Семенович посмотрел на меня внимательным взглядом, но никак не прокомментировал, и мы поехали дальше. Серегин отец молчал, сосредоточившись на дороге, хотя я видел, как он то и дело поглядывает в зеркало заднего вида — не на машины позади, а на Веру Андреевну, которая была готова вот-вот рухнуть в обморок. Но переживать ей было не о чем, ведь катаракта, то есть помутнение хрусталика, штука, которая рано или поздно случается почти с каждым, кто дожил до шестидесяти, и при этом почему-то пугает людей так, будто им собираются вынуть глаз целиком или вонзить этот лазер прямо в мозг.
Я понимал этот страх, хотя и не разделял его, ведь насмотрелся на операции куда серьезнее, чем замена помутневшей линзы на искусственную. Но для Веры Андреевны это было событием масштаба стихийного бедствия.
— Мам, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал буднично, — ты же понимаешь, что это одна из самых отработанных операций в мире? Факоэмульсификация делается уже лет сорок, технология отшлифована до блеска.
— Фако… что?
— Ультразвуком дробят старый хрусталик и вставляют новый. Разрез два миллиметра, швы не нужны, а через полчаса ты уже сидишь в кресле и пьешь чай.
Вера Андреевна недоверчиво покосилась на меня.
— А больно?
— Тебя прокапают каплями с анестетиком. Ты будешь все видеть, но размыто, как сквозь воду, и чувствовать только легкое давление. Никакой боли. Вообще.
Николай Семенович крякнул, не отрывая взгляда от дороги:
— Сынок, ты как будто сам глаза оперировал.
— Пап, да там делов-то, — отозвался я и немного слукавил: — Это самая простая операция в мире, может, даже проще, чем зуб удалить.
Клинику, к счастью, родители выбрали хорошую. Видимо, настолько мать Сереги переживала, что решили не экономить.
Внутри было тепло, светло, чисто и очень уютно. Огромный контраст с больницей в Морках, к сожалению. Даже за стойкой ресепшена стояла симпатичная улыбчивая девушка в форменной блузке, за спиной которой мерцал аквариум с яркими рыбками и статусно зеленела пальма в кадушке.
Вера Андреевна инстинктивно прижала сумку крепче, а Николай Семенович настороженно огляделся, будто ждал подвоха от этого слишком уж чистого и дорогого места. Я прямо уловил логическую цепочку в его голове: слишком хорошо, значит, слишком дорого, значит, не по карману и мы здесь вообще лишние, не наш это уровень, сейчас на нас накричат и прогонят.
Я молча сжал его локоть, мол, все пучком, батя, и, широко улыбаясь, подошел к ресепшену.
— Доброе утро, — сказала девушка за стойкой. — На операцию? Фамилия?
— Епиходова, — ответил я. — Вера Андреевна. Десять утра, катаракта, правый глаз.
Девушка застучала по клавиатуре.
— Все верно. Паспорт, договор, результаты обследования, пожалуйста.
Я выложил папку на стойку, мысленно перепроверив содержимое, дома у родителей я лично просмотрел все бумаги: анализы, заключение офтальмолога, ЭКГ, справку от терапевта.
Вера Андреевна достала паспорт медленно, будто нехотя, и пальцы у нее сильно дрожали. Николай Семенович стоял рядом, заложив руки за спину, и почему-то крайне неодобрительно смотрел на администратора.
— Аллергии на лекарственные препараты нет? — спросила девушка.
— Нет, — ответила Серегина мать.
— Давление?
— Бывает повышенное, сто сорок на девяносто иногда.
— Сахарный диабет?
— Нет.
— Контактные линзы носите?
— Очки только.
Девушка кивнула, поставила галочки в какой-то форме и распечатала несколько листов.
— Здесь и здесь подпишите, пожалуйста. Согласие на операцию, согласие на анестезию, информированное согласие о возможных рисках.
Вера Андреевна взяла ручку и замерла, с подозрением глядя на текст мелким шрифтом.
— Что тут написано? — спросила она тихо.
Я наклонился к ее уху:
— Стандартные формулировки, мам. Что ты ознакомлена с процедурой и согласна. Ничего страшного.
Она подписала все три листа, и рука дрогнула только на последней странице.
Девушка выдала бахилы и указала на диваны в зоне ожидания:
— Присаживайтесь. Вас пригласят.
Диваны были мягкие, обтянутые чем-то, похожим на замшу, но сидеть на них было неудобно. Нет, не потому что они были плохо сделаны, а потому, что, когда ждешь чего-то, ерзаешь даже на самой комфортной мебели.
Вера Андреевна села, сложив руки на коленях, а Николай Семенович устроился рядом — ближе, чем обычно, не обнимая, но и не отодвигаясь. Я занял место напротив, чтобы видеть их обоих.
— Ну что, мам, скоро уже, — сказал я успокаивающим голосом.
— Да, да. — Она кивнула, но смотрела мимо меня, куда-то в сторону коридора, откуда должны были позвать. — Скоро.
Николай Семенович потер ладони. Казалось, он переживает больше матери.
— Воды хочешь? — спросил он Веру Андреевну.
— Нет.
— Может, чаю?
— Нельзя же перед операцией.
— А, точно.
Он замолчал, но через секунду спросил снова:
— Капли взяла?
— Взяла.
— Паспорт на месте?
— На месте, Коля. Ты уже спрашивал.
Я смотрел на них и думал о том, как странно устроена человеческая психика. Катаракта — это рутина: миллионы операций в год по всему миру, осложнения редки, результаты предсказуемы, а технология доведена до совершенства. Но для человека, который лежит на столе, никакая статистика не работает — есть только он, его глаз и чужие руки с инструментами.
Вера Андреевна не знала — и слава богу, — что на самом деле происходит при факоэмульсификации. Что хирург делает микроразрез в роговице, вводит через него тонкий наконечник ультразвукового аппарата и буквально разбивает помутневший хрусталик в кашицу. Что эту кашицу отсасывают вакуумом, а на место удаленного хрусталика вводят свернутую в трубочку искусственную линзу, которая сама разворачивается внутри глаза и занимает нужное положение. Что все это происходит при полном сознании пациента, который видит яркий свет и цветные пятна, но не может разглядеть инструменты.
Знала бы — возможно, не боялась бы. А может, наоборот, боялась бы еще больше. Тут не угадаешь.
Прошло десять минут, потом пятнадцать. Вера Андреевна перебирала пальцами край сумки, Николай Семенович смотрел то на дверь, то в пол, а я спокойно изучал последние новости в мире науки и медицины.
Еще через пять минут открылась дверь в коридор, и оттуда вышла медсестра в зеленом хирургическом костюме.
— Епиходова Вера Андреевна?
Серегина мать вздрогнула и встала — резко, будто ее подбросило.
— Я.
— Пройдемте, пожалуйста.
Мы с Николаем Семеновичем тоже поднялись и переглянулись.
— Сопровождающие остаются здесь, — сказала медсестра мягко, но твердо. — Пациент проходит один.
Вера Андреевна обернулась. В ее глазах было то, что я видел у десятков пациентов перед операциями: смесь страха, смирения и облегчения, что наконец-то скоро все закончится.
— Все будет хорошо, мам, — сказал я. — Через полчаса увидимся.
Она кивнула, а Николай Семенович шагнул к ней и коснулся плеча.
— Потерпи, Верочка, — сказал он. — Это быстро.
Вера Андреевна улыбнулась — криво, неуверенно, губы ее дрожали — и пошла за медсестрой. Дверь за ними закрылась, и мы с отцом остались вдвоем в зоне ожидания.
Николай Семенович сел обратно на диван, я — рядом с ним, и несколько минут мы провели в тишине.
Мимо прошла пара: мужчина лет сорока вел женщину с повязкой на глазу, она улыбалась, а он придерживал ее под локоть. Я проводил их взглядом и подумал: через полчаса мы будем выглядеть так же.
— Долго они там возятся, — нервно сказал Николай Семенович минут через пять. — Ты говорил, быстро будет.
— Но это правда быстро, пап. Двадцать минут сама операция, плюс подготовка.
Он кивнул, но по лицу было видно, что не верит. Для него любое время без супруги — вечность, это я уже понял. Всю жизнь вместе, и это, конечно, кольнуло мне сердце. Хотел бы и я так с Беллой. До самой смерти вместе чтобы… А ведь скоро мне ехать в Москву на годовщину ее смерти.
Взгрустнулось, и, чтобы отвлечься, я достал телефон и открыл было браузер, но тут же закрыл — читать не хотелось, думать тоже, хотелось только одного: чтобы открылась дверь и вышла медсестра со словами «все прошло успешно».
— Сынок, — сказал вдруг Николай Семенович.
— Да?
— Ты хорошо сделал, что приехал.
