Я посмотрел на него, но он отвернулся, избегая моего взгляда.
— Мать места себе не находила, а тут ты позвонил, сказал — приеду, отвезу. Она сразу успокоилась.
— Да что там, пап. Нормально.
— Нормально. — Он хмыкнул. — Раньше ты бы и не приехал, просто сказал бы, мол, сами справитесь.
Я промолчал, потому что он был прав. Прошлый Серега не приехал бы, играл бы в карты в притоне Михалыча или гужбанил с Костяном и его веселыми девочками, отмахиваясь от родительских звонков. А если бы даже приехал, то с похмелья, злой, раздраженный, и Вера Андреевна нервничала бы еще больше.
— Я изменился, пап, — сказал я. — Повзрослел наконец-то, наверное.
— Вижу. — Он помолчал, а потом добавил совсем тихо: — Спасибо.
Я не нашелся, что ответить, и просто кивнул.
Прошло еще десять минут, прежде чем дверь вдруг открылась и вышла та же медсестра.
— Родственники Епиходовой?
Мы оба вскочили.
— Операция прошла успешно. Пациентка сейчас в комнате восстановления, отдыхает. Минут через двадцать сможете ее забрать.
Николай Семенович выдохнул так, будто держал воздух все это время, и я почувствовал, как отпускает напряжение в плечах, которого даже не замечал.
— Спасибо, — сказал я.
Медсестра кивнула и ушла.
Мы снова сели, но теперь было легче: диван стал мягче, свет теплее, даже рыбки в аквариуме, казалось, начали плавать довольно-таки бодренько.
— Ну вот, — сказал Николай Семенович. — А ты говорил — быстро.
— Так и было быстро, пап. Сорок минут.
— Сорок минут, надо же. — Он покачал головой. — Как целый день.
Я не стал спорить. Для него — да, целый день.
Вскоре нас пустили в комнату восстановления к матери. Вера Андреевна сидела в кресле, откинувшись на спинку: на правом глазу прозрачный пластиковый щиток, закрепленный пластырем, лицо бледное. Улыбалась осторожно, одним уголком рта, будто боялась, что, если улыбнется шире, что-то сдвинется.
— Ну вот, — сказала она чуть растерянно. — Жива.
Голос был тоньше и слабее, чем обычно.
— Как ты, мам?
— Нормально. Свет яркий очень, и голова кружится немного.
— Это пройдет. Тебе капали «Мидриатик», зрачок расширен, поэтому все такое яркое.
Она посмотрела на меня здоровым глазом — левым, который тоже уже видел неважно, но все же лучше, чем правый до операции.
Николай Семенович, который зашел после меня, сразу шагнул к Вере Андреевне, наклонился и взял ее руку.
— Ну что, мать? Живая?
— Живая, Коля.
Он кивнул, ничего больше не сказал, но и руку ее не отпустил.
Медсестра дала мне лист с рекомендациями. Я пробежал глазами: капли три раза в день, антибактериальные и противовоспалительные, не тереть глаз, не наклоняться вниз головой, не поднимать тяжести, спать на левом боку или на спине, а на следующий день — контрольный осмотр. Я сфотографировал лист на телефон на всякий случай, вдруг родители потеряют.
В соседнем кресле сидела пожилая женщина, тоже с прозрачным щитком на глазу, а рядом с ней — муж, сухонький старичок в вязаном свитере. Он держал ее за руку и что-то тихо говорил, а она улыбалась, кивая.
Старичок заметил меня и вдруг обратился:
— Молодой человек, простите. Не сфотографируете нас?
Он протянул мне телефон.
— Конечно.
— Первое фото с новыми глазами, — пояснил он, усаживаясь рядом с женой, и похвастался: — Пятьдесят два года вместе!
Я показал ему большой палец, улыбнулся и навел камеру. Они сидели, прижавшись друг к другу: она с повязкой, он с морщинами и добрыми глазами. Оба улыбались.
Щелкнув, проверил снимок: получилось хорошо.
— Спасибо, сынок, — сказал старичок, забирая телефон. — Дай бог и тебе так же.
Я кивнул и отвернулся, чувствуя, как что-то снова сжалось в груди. Вот она причина, почему я за все это время в новом теле так толком ни с кем и не сблизился! Уж больно планка высоко задрана.
Тем временем мать Сереги окончательно воспряла и спросила:
— Можно одеваться?
— Да, сейчас поможем, — ответила медсестра.
У стойки ресепшена я расплатился, хотя отец настаивал, что они разберутся сами. Пока я ждал чек, Николай Семенович стоял рядом с Верой Андреевной, придерживая ее под локоть, а она говорила, что может идти сама.
— Чек сохраните, — сказала администратор. — На контрольный осмотр запись автоматическая, вам придет сообщение. И плюс потом можно будет оформить налоговый вычет.
Я кивнул и убрал чек в папку. Вера Андреевна медленно надела куртку, а Николай Семенович, который суетился вокруг, застегнул ей молнию.
Двери клиники раздвинулись, и в лицо ударил влажный холод. С неба сыпалась противная морось, асфальт блестел от влаги, а редкие прохожие прятались в капюшоны.
Вера Андреевна прищурилась здоровым глазом — правый был закрыт щитком, и мир для нее сейчас был перекошенным, плоским, неудобным.
— Осторожно, мам. Скользко.
Я взял ее под локоть с одной стороны, Николай Семенович — с другой, и мы повели ее к машине медленно, будто по льду, хотя там был просто мокрый асфальт.
Отцовская «семерка» завелась с первой попытки — видимо, еще не успела остыть.
Я помог Вере Андреевне устроиться сзади, пристегнул ремень так, чтобы не давил на шею, и сел рядом. Николай Семенович занял водительское место, включил печку на максимум, и вскоре в салоне стало душно, но никто не жаловался. Казань, город, который становился мне все ближе, тек за стеклом.
Вера Андреевна молчала первые минуты, прислушиваясь к себе, а потом сказала:
— Как будто песок в глазу.
— Это нормально, мам. Роговица раздражена после вмешательства, пройдет за пару дней.
— А видеть когда буду?
— Уже сегодня начнешь замечать разницу. Полностью стабилизируется за две–три недели, но первые дни будет ощущение, что все слишком яркое, контрастное. Мозг постепенно привыкнет.
Николай Семенович вел аккуратно, объезжая выбоины и плавно тормозя. Обычно он ругался на пробки и подрезающих, но сейчас молчал, сосредоточившись на дороге.
— Сереж, — сказала Вера Андреевна вдруг. — А почему я раньше ждала, мучилась? Врачи говорили — рано еще, пусть созреет.
— Мам, это устаревший подход, — вздохнул я. — Лет тридцать назад действительно ждали, пока катаракта «созреет», потому что техника была другая. Тогда хрусталик удаляли целиком, через большой разрез, и чем плотнее он становился, тем проще было его извлечь.
— А сейчас?
— Сейчас наоборот. Чем раньше оперируешь, тем лучше. Мягкий хрусталик легче раздробить ультразвуком, меньше нагрузка на глаз, быстрее восстановление. Перезревшая катаракта — это риск осложнений.
Вера Андреевна помолчала.
— То есть я зря тянула?
— Не зря. Просто тебе давали устаревшие рекомендации, и такое у нас везде — многие врачи в поликлиниках до сих пор работают по старым протоколам.
Николай Семенович хмыкнул:
— Вот поэтому мы и решили в платную.
— Правильно сделали, — согласился я.
Вера Андреевна закрыла здоровый глаз и откинулась на подголовник — лицо у нее было усталое, но спокойное, потому что страх ушел и осталась только послеоперационная слабость.
— Спасибо, сынок, — сказала она тихо.
— Да брось, мам. Главное — капли по расписанию и не тереть.
— Не буду.
Дома у родителей я включил свет в прихожей и тут же выключил — слишком яркий оказался для Веры Андреевны.
— Настольную включу в комнате, — сказал я. — Так мягче будет.
Вера Андреевна сняла обувь, разделась и села в кресло, а Николай Семенович засуетился, принося ей подушку, плед и стакан воды.
— Может, чаю?
— Потом, Коля. Полежу немного.
Я достал из пакета капли и пробежал глазами инструкцию.
— Мам, первый раз нужно закапать сейчас. Давай помогу.
— Сама справлюсь.
— Мам. Ты одним глазом видишь. Я закапаю.
Она не стала спорить и, откинув голову, замерла. Я осторожно приподнял защитный щиток — под ним глаз был красноватый, припухший, но это нормально, — и закапал в уголок.
— Щиплет, — сказала Вера Андреевна.
— Знаю. Потерпи.
Она поморгала и осторожно прикрыла веко, а я вернул щиток на место.
— Теперь отдыхай. Через четыре часа — еще раз.
— Спасибо, сынок.
Николай Семенович, который наконец успокоился и сейчас стоял в дверях и смотрел на нас, вдруг спросил:
— Сереж, ты не голоден?
И я понял, что действительно голоден, потому что сколько тех жульенов оставалось? Так, червячка заморить.
— Голоден! — бодро заявил я. — Что там у вас есть?
— Борщ вчерашний, как ты любишь. Мать, как узнала, что ты приедешь, сразу начала готовить. Голубцы еще есть. Хочешь?
— Хочу!
Пока мы с отцом разогревали еду, Вера Андреевна задремала в кресле, но потом присоединилась к нам, и мы пообедали втроем вкуснейшим наваристым борщом и сочными голубцами. Она ела осторожно, не наклоняя голову, как я и велел.
А потом я засобирался, потому что родителям нужно было отдохнуть. Ночью из-за переживаний оба спали так себе. Впрочем, как и я, но я из-за дурацкой соседской собаки.
— На контрольный осмотр завтра я, наверное, вас не повезу, — сказал я, обуваясь. — Дела. Сами сможете?
— Доберемся, — ответил Николай Семенович. — Не маленькие.
— Ага. Охотно верю, батя. Все будет хорошо.
