Борзый сглотнул. Я уже думал, что он согласится и этим жестом, пусть и не слишком дружелюбным, мы хотя бы откроем разговор на волне позитива. Но нет: извиняться это чучело похоже не собиралось. Он расправил плечи и медленно покачал головой.
— Да пошёл ты на хрен, Вова, — процедил он. — Че Мымре пожалуешься?
Что же, пацан, видимо, до сих пор не понял, что перед ним уже был не историк — батон. Теперь перед ним был Вова физрук.
Я покосился на Сашу.
— Сань, — сказал я. — Как поступим с отморозком?
Я вернул взгляд на Борзого и приподнял бровь.
— Я вот думаю, — продолжил я. — Если он пошёл по беспределу, то и мы по беспределу можем пойти?
Глава 6
Я подошёл к багажнику, щёлкнул замком, крышка взлетела. Забавно, что последний раз я в него заглядывал лет этак тридцать назад. И что в нём лежало, сейчас даже не знал.
Внутри оказалась куча металлических хомутов, инструменты. Я сгреб всё в сторонку, демонстративно, и кивнул Борзому.
— Полезай.
Он посмотрел так, будто не понял.
— Куда?
— В ближайший лес прокатимся, — с невозмутимым видом ответил я.
Вид у Борзого поменялся мигом. Он напрягся, втянул голову в плечи. Куда-то мигом подевались словечки вроде «Вовы» или «эй, жирный».
Перевоспитание шло по плану.
— В багажник, говорю, полезай, — повторил я жёстче.
Он сделал шаг к багажнику, но я театрально почесал макушку и остановился. Потом повернулся к лебёдке, установленной на «Чероки».
— Хотя нет, — я притворно хмыкнул. — Дружище, тормози. У меня есть кое-что интересней. Багажник у меня занят барахлом, и ты туда не влезешь. Но есть и второй вариант.
— К-какой?
— Прицепим тебя к лебёдке.
Борзый громко сглотнул. По тому, как у него начало дёргаться веко, я понял, что мысль дошла. Понял он быстро — у страха всё с геометрической скоростью.Не дав ему опомниться, я повернулся к Саше и небрежно дал поручение.
— Саня, раскручивай лебёдку.
Саша замер было, но выполнил. Начал раскручивать лебёдку…
Я же наблюдал, как меняется лицо хулигана. От былой наглости не осталось и следа, теперь его физиономия исказилась в гримасе ужаса. Руки у него начали дрожать, губы бледнеть. Борзый понял, что это не игра и шутки кончились.
Момент — и Борзый стал другим человеком прямо на глазах. Я видел, как внутри него ломались привычные механизмы «повышенной борзоты».Он втянул голову ещё глубже, плечи опустил. Я не торопился — даже не улыбался. Просто смотрел и ждал, пока страх сделает свою работу.
— Владимир Петрович, — забормотал он, вмиг вспомнив моё отчество. — Простите меня, пожалуйста, я больше не буду, бес попутал. Скажите, что нужно сделать, как загладить вину, я всё сделаю.
Я медленно покачал головой. Слишком хорошо знал, что такие вот «я всё сделаю» — чаще всего просто слова, которые подкреплены страхом и ничем более.
— Слушай, — ответил я, не повышая голоса и буквально излучая спокойствие. — Извиняться ты будешь не передо мной, а перед Саней. Понял?Он закашлялся, видимо одна только мысль об этом покорёжила.
— Хотя… — я вдруг направил дуло травмата в лоб Борзого. — Я думаю, что надо его прям здесь завалить, а потом вон в ту бетономешалку кинуть…
Это был финальный аккорд разыгрываемого мной спектакля. Борзый уже был готов наложить в штаны от ужаса, но тут вмешался Санёк.
— Владимир Петрович, я думаю, что я сам с ним поговорю, — сказал пацан.
— Не вопрос, Саня, пообщайся с нашим голубчиком.
Честно? Услышать от пацана такие слова было несколько неожиданно. Это ж какой внутренний стержень должен быть.
Я убрал ствол, моя воспитательная часть на этом подошла к концу. Борзый теперь был полностью обработан и открыт для дальнейшего диалога по душам.
Саша молча подошёл к своему заклятому врагу, посмотрел на Борзого. Я заметил, что его взгляд изменился, да и настрой — будто пропала жажда мщения. Вместо неё я считал требование справедливости.
— Считаешь, что прав? — сухо спросил Саша.
Борзого будто перекосило изнутри. Словно в нём столкнулись два мира — привычный, где сила решает всё, ну и новый, где вдруг оказалось, что сила может выглядеть жалко.
Он стоял перед Сашей, переминаясь с ноги на ногу, словно ему в ботинки насыпали битого стекла.
Я наблюдал со стороны и не вмешивался. У Сани, худого, избитого, с разбитой губой и синяком под глазом, внутри горел настоящий стержень. А у Борзого, здоровенного, накачанного, наглого, этот стержень как будто выдернули. И он не знал, куда девать глаза.
— Ты прав… — выдавил Борзый. — Я повёл себя некрасиво.
— Некрасиво? — Саша медленно покачал головой. — Это когда в столовой выпил чужой компот. А ты как шакал — вдвоём, втроём, впятером. Это не некрасиво, это подло.
Борзый растерянно моргнул, и по глазам его было видно, что Саня попал куда надо.
— Я… — он запнулся. — Я просто не хотел, чтобы кто-то знал… про отца.
— Так никто и не знал, — возразил Саша. — Пока ты сам не сделал из этого шоу.
Борзый промолчал, виновато опустил подбородок на грудь.
— Всё, — твёрдо сказал Саша. — Я тебя простил. Но не потому, что ты этого заслужил, а потому что не хочу таскать всю твою грязь за собой.
Он развернулся и пошёл к машине.
Борзый стоял, молчал, ссутулившись. Я опустил ствол, положил ладонь на плечо Борзого.
— Подумай вот о чём, — начал я. — Я мог бы снять это на телефон, выложить и засветить тебя так, что вся твоя жалкая слава сгорит. Мог бы показать, кто ты есть на самом деле. Но я этого делать не буду.
Борзый мельком взглянул на меня, но сразу отвёл взгляд.
— Да, понимаю… — прошептал он.
— Пересмотри своё поведение, — продолжил я. — Плохо закончишь, пацан.
Борзый шмыгнул носом.
— Неправ был, Владимир Петрович… — он, наконец, поднял голову и сказал: — Готов понести наказание.
— Вот это уже другой разговор. За косяки надо не только извиняться, но и отвечать, — согласился я. — Начнём с простого: ты прямо сейчас звонишь своим пацанам и говоришь, что у них есть двадцать минут на то, чтобы вернуться в школу и помочь классу с субботником.
Борзый дёрнулся, как побритая собака.
— Я… я… пацаны не поймут…
— Что «я»? Звони давай. И объясни так, чтобы поняли.
Он сделал пару неуверенных вдохов и всё-таки достал телефон. Я отвернулся, чтобы он не увидел, как меня забавляет его внутреннее сопротивление.
Борзый набирал медленно, всячески внутренне этому сопротивляясь. Конечно, тут к бабке-гадалке не ходи — понятно, что ещё какой-нибудь час назад Борзый чихвостил субботник в хвост и в гриву. А тех, кто пошёл на него, называл дворниками и лохами. Так что звонок для него давался тяжело.
Я же смотрел на ситуацию чуточку под другим углом. Как только пацан вытащит из своей головы стереотипы, то и жизнь станет проще. А не вытащит — вот так и будет себя до конца своих дней ломать изнутри.
— Это, Филя, ага, нормально всё… — заговорил он в динамик, когда кто-то из «гвардейцев» взял трубку. — Короче, через двадцать минут надо на субботник пойти… да нет, ты не понял… Ну говорил, что дворники…
Борзый покосился на меня. Я подмигнул, вот так его поддерживая.
— Бред говорил, сейчас это понимаю, — сказал он.
— Надо одноклассникам помочь. Ну, в смысле — не хочешь… надо, говорю!
Борзый нажал «отбой».
— Я с ними сейчас встречусь и с глазу на глаз переговорю, — пробормотал он.
— Да хоть обговорись, через полчаса я тебя жду у школы.
Я понимал, что перед ним стоит непростая задача — сохранить лицо и одновременно собрать своё стадо и объяснить, что поменялись правила игры.
— Могу идти? — шёпотом спросил Борзый, не поднимая глаз.
— Полный вперёд.
Хулиган ссутулился и, опустив голову, пошёл прочь. Я выдохнул, провожая взглядом уходящего, и пошёл к Сане.
— Знаешь, Саня, вот наблюдаю за тобой и понимаю, что мужество — это не то, что этот Борзый и его дружки пытаются показать. Ничего мужского в их поведении нет, поверь мне. А вот твоё поведение — умение простить, не унижая, не пользуясь преимуществом… — я развёл руками. — Вот это и есть настоящий мужской поступок.
— Спасибо, Владимир Петрович.
— Спасибо в карман не положишь и на хлеб не намажешь, — сказал я. — Приведи в порядок рожу, в бардачке аптечка. Потом я тебя до дома доброшу. Заодно папкин пистолет положишь на место.
— А я не хочу домой, — отрезал Саня. — Я хочу, как все, классу помочь.
В словах звучала искренность.
— Не, братец, в таком состоянии нам Марина и эта мымра продыху не дадут. Так что желание хорошее, ты молодец, но в следующий раз. Сегодня ты себе освобождение заработал.
Саня нахмурился, будто хотел возразить, но промолчал.
— Ладно, Владимир Петрович… понял.
— Вот и хорошо, — ответил я, садясь за руль.
Саня начал обрабатывать раны, не издавая ни единого звука — терпел. Я молча наблюдал, как он промывает рассечённую губу, потом аккуратно прикладывает вату к щеке. Когда он закончил, я завёл мотор.
— Поехали, — сказал я.
Жил он недалеко от школы. Дорога заняла минут пять. Мы оба молчали. Только из колонок тихо играла музыка.
— Вон дом, Владимир Петрович, — показал Саня на панельную девятиэтажку.
— Какой подъезд? — спросил я, уже поворачивая во двор.
— Да не надо заезжать, Владимир Петрович, — ответил он поспешно.
— Почему? Я тебе, можно сказать, доставку на дом предлагаю, а ты отказываешься, — сказал я с лёгкой усмешкой.
— Не надо, пожалуйста, — повторил Саня, глядя в окно.
Я не стал расспрашивать, почему так. Видно было, что пацан не хочет, чтобы кто-то видел, как он выходит из машины, да ещё со мной. Может, не хочет объяснять, кто я, может — просто не хочет показывать, в каком он виде. А джип у меня заметный и лишнее внимание привлечёт.
Ну и ладно. Пацан и так был на пределе, разговоры тут только навредят. Сейчас ему бы поесть, отоспаться, душ принять — и всё, хватит.
Я остановился, не заезжая во двор. Прежде чем Саня открыл дверь, достал пистолет и положил его на торпеду.
— Саш, — я решил поставить точку в сегодняшней истории. — В следующий раз, прежде чем решать вопросы радикальным способом, звякни мне. Посоветуйся. Не всегда ситуации, которые на первый взгляд кажутся безвыходными, такими и являются. Чаще всего из любой ситуации можно найти выход.
Он слушал, не перебивая. Глаза усталые, но внимательные.
— И ещё, — продолжил я. — Ствол я тебе рекомендую больше не брать. Тем более этот — он ведь и не настоящий по сути. С таким только напугать, а не защититься. Да и напугаешь — потом сам крайним останешься.
Саня кивнул. Видно было, что напряг не отпустил. И я понял, что лекции сейчас лишнее.
— Ладно, ступай, — сказал я.
