Трудовик согнулся пополам, судорожно хватаясь руками за живот. Лицо побледнело, изо рта вырвался болезненный сип.
Он инстинктивно рванулся к верстаку, схватил киянку и поднял её, пытаясь перехватить инициативу.
— Ты… сука… — прохрипел он, шипя сквозь зубы.
Я увернулся от замаха киянкой и моментально перехватил его запястье. Тотчас схватил вторую руку, и, пока трудовик не понял, что именно я хочу, кисти оказались в тисках на верстаке. Я зажал губки так, чтобы пальцы и запястья оказались прочно зафиксированы.
Трудовик задыхался, корчил обличающие гримасы и впивался глазами в меня. Но выбраться он не мог — механизм держал крепко.
— Отпусти, козёл, ты охренел! — шипел он, вся его маска уверенности тотчас улетучилась.
— Отпущу, — пообещал я, — но сначала уясни для себя одну простую вещь. Так себя вести я тебе не позволю. Ни теперь, ни в следующий раз.
— Так раньше я шутил, и ты нормально реагировал, — зашипел он.
— Раньше было раньше, — сказал я, — а теперь, дружок, время изменилось. И я предупреждаю, что в следующий раз я не просто зажму тебе руки в тисках, а сломаю на хрен твои куриные косточки.
Трудовик плюнул на пол, оскорблённо ругаясь. Правда, в его голосе слышалась уже больше испуганная злоба, чем храбрость. Я же чуть сильнее зажал тиски.
Нет, кости я ему ломать не собирался… Хотел сделать так, чтобы он ясно почувствовал, что не прав.
И боль предсказуемо победила гордыню. Взгляд трудовика стал растерянным и уже менее вызывающим.Он стонал, двигая плечами, пытаясь найти удобное положение. Его глаза метались, и на секунду мне показалось, что он осознал — игра закончилась.
Я же не торопился отпускать. Пусть сам попросит.
Трудовик застонал, скривился от боли, но терпел — порог его боли оказался выше ожидаемого.
— Отпусти, с-сука… ты мне кости переломаешь.
— Ты о своём поведении подумал? — как ни в чём не бывало спросил я.
Наклонился, подобрал с пола конфету и медленно, почти церемонно развернул обёртку. Следом протянул конфету этому товарищу.
— Съешь. Если что, сладкое заставляет мозг работать лучше, а тебе сейчас надо думать. Может, додумаешься, что так поступать нельзя?
— Пошёл ты на хрен. Отпусти, я тебя сейчас убью, — в его словах слышалась попытка скрыть страх.
— Ладно. Раз по-хорошему не хочешь — будем по-плохому.
Я начал подкручивать тиски. Трудовик сжал зубы, глаза у него метались, внутри боролись гордость и расчёт. Молчание длилось несколько секунд — этого времени было достаточно, чтобы он осознал последствия.
Трудовик ещё поупирался, похрипел и подёргался, пытаясь вырвать руки. Но я держал тиски крепко, понимая, что долго он не выдержит. Упрямство таких держится на показной браваде, а не на характере.
— Рано или поздно ты всё равно откроешь рот и скажешь «а-а». И заодно скушаешь свою же конфету. Раз она такая вкусная, пусть идёт на пользу делу.
Всё это, конечно, выглядело жёстко — со стороны, возможно, даже чересчур. Но подобные «шуточки», как позволил себе отпускать этот тип, нужно выжигать каленым железом.
— Володя, отпусти, я так…
— Что?
— Я так не…
Он не договорил — дверь мастерской распахнулась. На пороге стояли трое мальчишек из продлёнки — те самые, что торчали под дверью.
Все трое замерли, уставившись на нас, глаза сделалися как блюдца. Один из них пискнул:
— А…, а что вы делаете?
— Да мы вот с товарищем трудовиком обсуждаем нормы техники безопасности. Практическое занятие.
Я улыбнулся и отпустил руки трудовика. Тот, шипя, отпрянул, глядя на свои кисти.
Пацаны переглянулись — то ли поверили, то ли решили, что лучше не лезть. Трудовик, красный от злости и унижения, молчал, потирая руки, а я медленно повернулся к ребятам:
— А вы чего стоите? Давайте, молодые, готовьтесь к уроку. Сейчас начнём.
Они послушно пошли к столу, а я покосился на трудовика.
— Видишь, как хорошо вовремя прервали. А то вдруг бы действительно сломал тебе пару пальцев — неудобно бы вышло перед детьми.
Трудовик, массируя ладони, попытался выдать привычную ухмылку, но вышло откровенно так себе.
— Я тебе так это не оставлю, — процедил он.
— Обязательно сочтёмся, — я подмигнул в ответ.
Подошёл к пацанам, которые уже сидели за партой, с нетерпением ожидая, что будет дальше. Один из них держал в руке колоду карт. Таков был наш сегодняшний «инструмент».
— Так, пацаны, — начал пояснять я, — у нас задача на сейчас простая: собираем карточный домик. Кто в курсе, как его выставлять?
— Надо посмотреть, как это делается в интернете, Владимир Петрович, — ответил один из них, уже доставая телефон.
— Ну вот и смотрите, у вас есть пару минут, чтобы разобраться и начать собирать. Когда гость зайдёт, надо, чтобы уже было на что посмотреть.
— Хорошо, Владимир Петрович, всё сделаем! — почти хором ответили пацаны и сразу включились в работу.
Телефоны замелькали в руках, включили видеоурок.Конечно, это было не совсем то, чему обычно учат на трудах… Но это сейчас было неважно.
Трудовик стоял в стороне, прислонившись к верстаку, и с кислой миной наблюдал, как пацаны сооружают карточный домик. По лицу было видно, что происходящее ему не нравилось.
— Бред предлагаешь, — фыркнул он. — Я даже готов пятёрку поставить, что ты обосрёшься, и наш гость покрутит пальцем у виска.
— Деньги побереги, — ответил я, не оборачиваясь.
— А чё, ссышь поспорить? Или денег нет, чтобы со мной поспорить? — съязвил он.
— Деньги есть, — сказал я, выравнивая карту на верхнем уровне домика, который рос на глазах. — Просто спор должен иметь вес. Ставка должна быть существенной для обеих сторон, иначе смысла нет.
Трудовик напрягся.
— Что ты имеешь в виду?
— А то и имею, что пять тысяч для тебя не деньги. Потеряешь и не расстроишься. А спор без риска — это уже не спор.
— Хорошо, — оживился он, — давай поднимем ставки. На что спорить предлагаешь?
Я выдержал паузу, делая вид, что обдумываю.
— На музыкального лося.
— Это на что ещё?
Я едва удержался, чтобы не усмехнуться. Молодой вроде, а не знает.
— Узнаешь, — ответил я. — Посмотри в интернете.
Трудовик, хмурясь, достал телефон и начал искать в интернете, бормоча себе под нос:
— Музыкальный лось… интересно, что ещё ты выдумаешь…
Пока он возился с телефоном, я повернулся к ребятам:
— Пацаны, вы запомнили тот фокус, который я показывал?
— Да, Владимир Петрович, — ответили они почти одновременно.
— Отлично. Тогда работаем по сигналу.
Пацаны кивнули, готовые действовать.
Трудовик так и не успел открыть видео — дверь кабинета распахнулась. На пороге выросла делегация из директора, учителей и, конечно, Али — главного гвоздя сегодняшнего дня.
— А вот и наш класс труда, — объявил директор, жестом приглашая Алю войти. — Здесь мальчики познают, как становятся настоящими мужчинами.
Крайне сомнительное утверждение, если судить по субботнику, где половина не знала, с какой стороны держать кисть, а другая половина впервые взяла в руки грабли. Да и сам трудовик, если уж честно, вряд ли способен чему-то мужскому научить. Отбывает номер, и всё.
Я перевёл взгляд на трудовика. Он опустил телефон и сделал вид, что полностью готов к демонстрации.
— Так что, спорим? — шепнул я.
— Я еще не посмотрел, — так же тихо ответил трудовик, пряча телефон в карман.
— Так ты же уверен в своей победе, или нет? — я посмотрел на него с усмешкой, нарочно беря на слабо.
Трудовик вскинул подбородок.
— Да, уверен. Целиком и полностью.
— Ну тогда спорим, — я протянул ему руку.
Трудовик, не раздумывая, пожал, демонстрируя показное мужское достоинство.
— Я полагаю, что о кабинете труда и о наших успехах лучше всего расскажет наш уважаемый преподаватель! — послышался голос Лёни.
Трудовик заговорил напыщенно.
— Уроки труда — это основа воспитания настоящего мужчины. Именно здесь мальчики получают первые навыки, которые формируют характер, дисциплину и умение работать руками.
Вещал то как… заслушаешься, блин. Аля, стоявший чуть позади директора, вполголоса заметил:
— Ну да, так и есть… труд сделал из обезьяны человека.
Аля медленно прошёлся по кабинету, глядя по сторонам. Его взгляд скользил по верстакам, по висящим на стене инструментам, по стопкам фанеры, аккуратно сложенным в углу.
Он взял в руки киянку, которой трудовик собирался меня отласкать, и покрутил её. Улыбнулся краешком губ, скорее с ностальгией.
Видно было, что вспомнил что-то из прошлого. Наверное, как сам когда-то работал подобной киянкой… только по пальцам тех, кто ему задолжал.
Аля аккуратно поставил киянку на место.
Заметив трёх пацанов, сидящих чуть поодаль и сосредоточенно возящихся за столом, подошёл ближе.
— А у нас сейчас урок труда? — спросил он, глядя то на них, то на трудовика.
— Ага, — ответил один из мальчишек, не поднимая головы.
— И чем молодёжь занимается? — поинтересовался Аля, скрестив руки на груди.
— Ну… — протянул трудовик, замявшись. — У нас, скажем так, экспериментальный урок…
— Какой? — уточнил Аля.
Трудовик молчал, явно не зная, что сказать, начал мямлить что-то невнятное. Но Аля уже не слушал. Сам подошёл к столу, где сидели пацаны, и посмотрел, что они делают.
В мастерской повисла тишина. Все следили за Алей, который подошёл к столу, где пацаны, склонив головы, осторожно ставили очередную пару карт, чтобы завершить верхний ярус карточного домика.
— Фига… какие у вас тут уроки труда, — хмыкнул он, не то с удивлением, не то с иронией.
Тон был двусмысленным, непонятно, ему понравилось или нет.
Трудовик бросил на меня торжествующий взгляд. Мол, всё, проспорил, Володя, сейчас этот твой цирк с картами при всех разнесут в пух и прах.
— Ребята отрабатывают ловкость рук, — объяснил я.
— На трудах? — уточнил Аля.
— Именно, — заверил я.
