— Анатолий, — развёл руками бригадир, — нам же горючее надо экономить. Давайте споём, вот и музыка.
— Да ладно, Кузьмич, чё? Дай хоть немножко иллюминации. А то задолбала уже эта жизнь походная. Костры, как у первобытных людей, баня по-чёрному. Правильно я говорю, мужики?
Он достал из кармана бутылку армянского коньяка и поставил на стол.
— Сегодня и повод есть, чё?
Бригадир напрягся.
— Это откуда такая роскошь?
— Оттуда, Кузьмич, мы ж мотаемся туда-сюда, добываем кое-чё. Вот. За знакомство-то не грех и хлопнуть.
— Нет, Толик, у нас в лагере алкоголь запрещён, — твёрдо сказал бригадир.
— Да ты чё? — усмехнулся Анатолий. — В лагере? В каком нахрен лагере? И кто запретил? Ты что ли?
— Ну вообще-то я, — нахмурился Кузьмич.
— А ты кто такой?
— Если ты забыл, я твой бригадир, — твёрдо сказал он.
— Да ну нах! Чё, правда, бригадир?
Работяги загомонили.
— И что ты мне сделаешь? — не сдавался Толик. — Уволишь меня? Ну давай, уволь. Перестанешь мне зарплату платить, да? А жрать-то ты чё будешь, если я картошки не принесу из соседского погреба, а? Ногу себе отрубишь и съешь?
Он заржал и народ подхватил его смех.
— Чё мужики? — гнул свою линию бунтарь. — Всё, прежние времена закончились. Или вы так и будете слушать этого пердуна? Это нельзя, то нельзя. Мы ведь люди! Мы человеки, ёпрст! Только люди — это не те, кто беспрекословно слушаются начальника, а те, у кого есть свободная воля и собственное мнение. Люди сами решают, что им делать. А те, кто привык только слушаться, вообще не люди, а скот. Лично я не скот! А вы за себя сами решайте!
Он вырвал с характерным звуком пробку из горлышка и плеснул себе в эмалированную кружку.
— Давайте! Кто со мной?
Все сначала напряглись, поглядывая на бригадира, но потом стали тоже подставлять кружки.
— Тише, тише, народ, не налегай. Гостям дайте!
Шершень отказываться не стал. И Люба тоже решила пригубить. Ирочка и Юля отказались.
В этот момент Толян поглядывал на Ирину и усмехался.
— Давай, чё ты, накати! Чисто, чтобы расслабиться. Будешь?
— Давай мне, — сказала Люба вместо неё и протянула кружку.
Началось оживление.
— Давай, Кузьмич, посудину, — кивнул Толян бригадиру. — Бригадир должен с коллективом идти, не отрываться!
— Давай, Кузьмич, жахни, — тут же подхватили остальные.
Он крякнул. Тряхнул головой и махнул рукой:
— Ладно. Но только один раз! И больше ни-ни!
— Да какой больше? Смотри, сколько человек, и всего один пузырёк, — усмехнулся Толян. — Давай свою кружку. По-человечьи, Кузьмич. С коллективом!
Бригадир пошёл на попятную, а Толян взглянул на Ирину. Она смотрела в это время на Леночку. Он задержал взгляд, прошёлся по лицу, по шее, задержался на линии груди. Когда она оглянулась и заметила, что он её рассматривает, он ухмыльнулся и кивнул.
— А ты чё? — повернулся он ко мне.
— На антибиотиках, — сказал я. — Не могу.
— Ну смотри, — подмигнул Толян и повернулся к соседу.
Бутылка разошлась быстро. Вторая не появилась, и в принципе, напиться никто не напился. Так, сняли немного напряжение. Языки развязались. Появилась гитара. Мошка, комары, дым костра и яркие отблески огня, разведённого в мангале.
Всё отболит и мудрый говорит
Каждый костёр когда-то догорит
Ветер золу развеет без следа…
Пошли песни. Советские, таёжные, геологические, солдатские.
Нас с Шершнем окружили девчонки. Ирочка присела рядом.
— Мы страшно волновались, — сказала она тихо. — Анатолий сказал, что видел двух растерзанных мужчин как раз в той стороне, куда вы пошли. Это нас прям всех конкретно подкосило.
— Юля, правда, говорила, что не обязательно, что это вы, и надо оставаться рядом с лужей, ждать, когда вы придёте, — сказала Люба, и Юля, глянув на меня, улыбнулась. — А потом стали снова подтягиваться молчуны. Короче, мы с Ириной решили оставить записку. В общем, так всё и произошло...
— Ничего, — сказал я. — Записку-то мы нашли, так что всё хорошо, девочки, не беспокойтесь.
Юля незаметно пожала мне руку и улыбнулась. Ирочка тоже улыбнулась. И Леночка.
— Ладно, ребята и девчата, — сказал через некоторое время бригадир. — Пора спать. И не шумите сильно, чтобы эти твари не набежали.
— Иди, иди, отец, — кивнул Толик. — Мы тебя защитим, не волнуйся.
Бригадир ушёл, а на столе появилась ещё бутылка. Даже две. Разговоры оживились. Троцкий весь вечер сидел молча, поглядывая на работяг. Прокудин оставался в конторе, и Люба относила ему еду туда. К нему, собственно, и нас поселили с Шершнем.
— Пойдём, Николай Петрович, — сказал я, когда девушки ушли к себе. — Вставать рано.
— Ты иди, Кум, а я посижу с парнями мальца.
— Фига се! — заржал Толян. — Слышь, Шершень, а он чё, в натуре кум, что ли?
— Чё? — тяжело глянул на него Шершень.
— Ну как так случилось, что у тебя кум в братанах ходит?
— Чё? — нахмурился Николай Петрович.
— Как чё? Ты ж вроде правильный чувак, сидячий там, все дела. А тут кум… Интересно просто.
— Ты с какой целью интересуешься? А?
— Да так, чисто из спортивного интереса спрашиваю.
— Слышь, ты, спортсмен в натуре, с кого тут спрашивать решил? — напрягся Шершень.
— Да ладно, ладно, чё ты? Я ж по-пацански чисто. Любопытно стало.
— Любопытной Варваре на базаре вареник разорвали, — процедил Шершень и сплюнул себе под ноги.
Мужики заржали.
— Всё, я понял, Николай Петрович, — заржал и Толян, но в глазах у него промелькнула злоба. Лютая злоба.
Неловкость замяли и пустили по кругу третью бутылку.
— Идём, Николай Петрович, — сказал я.
Мы пошли к своему вагончику, находившемуся на самом краю. Зато рядом с ним стоял наш фургон.
— Чё ты, Николай Петрович, завёлся? Зачем конфликт провоцировал?
— Чё, я, что ли, провоцировал? Ты видел этого шныря?
— Зачем ты бухать-то с ним стал?
— Ну ладно, надо же посмотреть, чем живёт, чем дышит народ. А как ты ещё узнаешь-то?
— Нам ехать надо, — сказал я.
— Поедем завтра. Главное, ночь пересидеть. Короче, будем дежурить. Ты спи, я покараулю. Потом разбужу и поменяемся. Лады?
Мы зашли в вагончик. Прокудин ворочался и постанывал. Я лёг на составленную из стульев «кровать», застеленную брезентом. Было неудобно и жёстко. Шершень улёгся на топчан, забросанный тряпками.
— Сука, вот постель, а! — воскликнул он, взбивая тюк, положенный вместо подушки.
— Ты же дежуришь.
— Дежурить надо тоже с комфортом. Ладно, спи давай. Я долго дежурить не буду.
Я попробовал устроиться поудобнее. Стулья разъезжались. Можно было лежать только без движения. Было душно, тонко и противно звенели комары.
— Тебе комарьё не мешает? — спросил я тихонько.
Шершень не ответил. С его стороны раздалось ровное дыхание, очень быстро превратившееся в храп.
— Дежурный, твою мать, — усмехнулся я и слез со своего ложа.
Лучше было бы устроиться в машине. Ключи были у меня, мне их отдала Люба. Я поднялся, отгоняя комарьё. Натянул кроссовки и вдруг замер. Показалось, что кто-то ходит. Я тихонечко подкрался к окну и выглянул, чтобы не быть замеченным. За фургоном мелькнула тень.
Ночь была лунной, безоблачной, тихой. Работяги угомонились, по крайней мере, звуки их голосов стихли. Я постоял немного у окна, встав сбоку, чтобы не быть видимым снаружи. И вдруг увидел человека. Это был Толян. Он вышел из-за фургона, посмотрел по сторонам, глянул на окно нашего вагончика. Меня он не замети.
Толян подошёл к задним дверям фургона, подёргал ручку, обошёл, подёргал пассажирскую дверь и боковую . Всё было заперто. Несколько раз обошёл вокруг фургона, потом приблизился к нашей бытовке. Прислушался, и вдруг появился в окне. Приложил руки к стеклу и вытянул шею, пытаясь разглядеть, что у нас происходит.
Петрович выдавал рулады. Прокудин метался во сне. Меня Толян не заметил. Постоял несколько секунд и отошёл. Ещё раз глянул на фургон и, сунув руки в карманы независимой походочкой, пошёл обратно к центру лагеря.
Я вышел из конторы, аккуратно притворив дверь, чтобы не хлопнула, и двинул прогулочным шагом следом за Толяном, не выпуская его из виду. Луна светила ярко, была ещё низкой и крупной. Так что света вполне хватало.
Он остановился у вагончик Ирины. Приложил голову к двери и прислушался. А потом тихонечко постучал. Снова послушал. Ира не открыла. Тогда он постучал ещё раз. Чуть громче. Она, вероятно, что-то спросила. И он тихонько что-то сказал в ответ. Я подошёл ближе, он меня не видел.
— Да для дочки, — сказал он. — Ты не подумай ничего такого. Чисто дочурке твоей сладенького подогнать хотел.
Ирина что-то сказала.
— Завтра-то с утра я уеду. Так сейчас хотел отдать... Ну так, патрулировать. Вдруг ещё кто застрял? — засмеялся он. — Из лужи надо выдернуть бедолагу?
Он подошёл к окну.
— Не, здесь окно не открывается, — кивнул он. — Да дверь приоткрой, я тебе отдам, и всё. Да я на тебя смотреть не буду.
В этот момент он заметил меня. Напрягся. Повернулся.
— Чё, Кум? — ощерился он. — Не спится что ли?
— Не мне одному, — кивнул я. — Только не припоминаю, чтоб у меня был такой кум по имени Толик.
— Ну надо же, — сказал он.
— Ага. — Я повернулся к двери. — Ириш, как дела?
— Нормально. Леночка проснулась.
— Чё ж ты, Толик, детей по ночам будишь? — прищурился я. — С шоколадками своими. Дети по ночам спят.
— А ты, я смотрю, грамотный, про детей много знаешь. Да, Кум?
— Выходит, что так, Толик, — сказал я с нарочито добродушным видом. Давай спать…
— Ты что ли будешь мне рассказывать, когда спать? — шагнул он ко мне.
