Мы принесли крепкий плед, переложили на него Мастера. Тот стиснул зубы и побелел, но не застонал — крепкий мужик. Вчетвером перенесли его в сарай, где находился вход в погреб, и спустили по ступенькам вниз. Погреб у Ефима был основательный, с каменными стенами и земляным полом, и спуститься туда можно было по полноценной лестнице, по ступенькам.
Мастера уложили на ворох сена, набранного с соседних участков, и накрыли одеялами. Перетаскали вниз самое ценное из припасов. Воду, аптечку, фонари, оружие.
— На люк мы набросим брезент, — начал я, но Филин перебил:
— Нет. Эти твари, вожаки, они умные, зуб даю, поймут, что брезент кто-то положил. Надо что-то другое.
— Поленница, — сказал я. — Завалим люк дровами. Сложим поленницу прямо на него.
— А как? — недоумевал Ефим. — Кто-то должен тогда остаться снаружи.
— Никого оставлять не будем. Подложим кусок брезента под дрова, веревку приладим, спустимся, потянем — поленница съедет на люк. Захлопнем его изнутри, а сверху дрова. Никому в голову не придёт, что под ними вход в подземелье.
— Хитро, — кивнул дед.
— Молодец, Макс, — тихо проговорила Искра.
Это было первое слово, сказанное ею за последний час.
Так и сделали. Работали быстро, складывали дрова, протягивали верёвку, проверяли конструкцию. Потом спустились вниз, я потянул за верёвку, и поленница с грохотом обрушилась на железный люк. Берёзовые поленья загремели по металлу, и я задержал дыхание, прислушиваясь. Не знаю, как это выглядело сверху, но я надеялся, что естественно: сарай, разбросанные дрова, завалившаяся поленница, больше похожая на кучу, и никаких следов входа в подземелье. Изнутри же мы привязали люк на цепь.
Включили фонарь. Белый конус света высветил серые стены, ряды банок с соленьями на полках, ящик с картошкой.
— Холодно, — сказала Искра.
Её и вправду потряхивало, но, как мне показалось, не только от холода. Она всё ещё не отошла от того, как нам пришлось бежать с городских улиц. Тёплую одежду мы успели набрать, так что сейчас натянули на себя, что могли – кофты, куртки.
— Теперь надо сидеть тихо, — сказал я. — Как минимум до утра.
Искра снова дала обезболивающее Мастеру, напоила водой. На газовой плитке с маленьким баллоном вскипятили чай.
— А ты ведь хотел нас бросить, — сказал я, обращаясь к Филину. — С рюкзаком ушёл, с припасами.
— Ушёл, но вернулся же, — пробурчал тот.
— Потому что сам влип, — прокряхтел Ефим. — Понял, что один против стаи не выстоишь. Вот и вернулся.
— А если и так, — Филин поднял на него тяжёлый взгляд, — что, прогоните меня? Между прочим, я вам жизнь сейчас спасаю. Где-то там наверху идёт огромная стая, и без моего предупреждения вы бы сейчас лежали на этом крыльце с разодранными глотками.
— Ну спасибо, благодетель, — буркнул Ефим. — Удружил.
— Прекратите, — глухо проговорила Искра.
Голос у неё был надломленный, но все замолчали и повернулись к ней.
— Мы должны держаться вместе и не ругаться. Нас и так становится всё меньше. А сегодня я… убила своего первого...
— Молодец, дочка, — начал Ефим.
— Нет! — вскрикнула Искра, и все вздрогнули. — Не молчуна. Человека. Вову!
Стало тихо. Даже Филин, никогда не лезший за словом в карман, молчал, сжимая губы.
— Что ты такое говоришь? — наконец, выдавил он.
— Успокойся, — я погладил Искру по плечу. — Не надо.
— А я хочу! — она дёрнула плечом, сбрасывая мою руку. — Хочу всё сказать, не могу держать в себе. Я убила Вову, чтобы спасти свою жизнь. Ударила его битой по ноге, когда нас догоняли молчуны. Он упал и кричал… Эти твари набросились на него, и пока они были заняты, я смогла спрятаться и вернуться за Беркутом.
— И не только свою жизнь ты спасла, — сказал я. — Ты ещё помогла мне. Я до сих пор хромаю, и без тебя я бы оттуда не ушёл. А он ещё раньше свалить собирался.
— От этого мне не легче, — проговорила Искра, сглатывая слёзы. — Я теперь убийца. Чем я лучше этих тварей? Чем?! Скажите мне…
Никто не ответил. Ефим подвинулся к ней и подставил плечо, и девушка прижалась к нему, вцепившись в его старую куртку, и зарыдала. Он гладил её по голове, как гладят ребёнка, и тихо говорил:
— Ты правильно поступила, дочка. Пожертвовала одной жизнью, чтобы спасти две, а может, и больше. Сколько людей ты ещё спасёшь, и Беркут… пока мы вместе.
— Может, надо было всем сдохнуть? — она оторвала голову от его плеча, и глаза у неё были красные и яростные. — Тогда бы сразу не мучились. Зачем жить в этом мире? Зачем?
— Ты это брось, дочка, — Ефим покачал головой. — Жизнь Богом дана, не тебе решать.
— Вот именно, что Богом, а я её забрала, — прошептала Искра.
Утешить её сейчас было невозможно, так что я просто протянул ей кружку чая. Она выпила очень быстро, фыркнула, поморщилась и затихла.
И тут сверху послышались шаги. Много шагов. Сотни, тысячи босых ног шлёпали по земле, и стены погреба начали мелко подрагивать от этой чудовищной поступи.
— Вот они, — прошептал Филин. — Пришли.
Я впервые видел его по-настоящему испуганным. Крепкий мужик, битый жизнью, прошедший и огонь и воду, но то, что он увидел наверху — стая без конца и края, ведомая разумными тварями, — проняло его до костей.
Мы сидели в темноте, выключив фонарь, и слушали, как над нашими головами идёт орда. Земля подрагивала. С потолка посыпалась мелкая крошка. Стеклянные банки с соленьями мелко позвякивали друг о друга.
Искра прижалась ко мне, и я почувствовал, как она дрожит. Ефим беззвучно шевелил губами – может, молился, а может, проклинал. Филин сжимал карабин и не дышал. Мастер лежал в своём углу на ворохе сена, и глаза у него блестели в темноте.
Никто не произнёс ни слова.
— Надеюсь, мы доживем до утра… — прошептала Искра. — Я жить хочу…
* * *
— Тише, тише, они услышат, — отец Дионисий прижал Кирюху к себе и ладонью закрыл ему рот.
Вагончик трясся и дрожал. Снаружи по железным стенкам скребли десятки рук, и звук этот напоминал скрежет мела по школьной доске, только во много раз громче и неизмеримо страшнее. Часть стаи, прошедшей через дачный посёлок, занесло на стройку, и молчуны облепили вагончик, словно муравьи — мёртвую гусеницу. Учуяли там внутри людей.
Один из них разбил маленькое зарешёченное окошко и пытался протиснуться внутрь – голая рука, с которой капала кровь, просунулась между прутков, скрюченные пальцы шарили по стене, по обшивке, скребли и царапали. Но прутки были толстые, и тварь не пролезала, она билась в решётку и со звериным остервенением рвала ржавые прутки, раскачивая их. Рядом появилось второе лицо — искажённая грязная морда с раззявленным ртом, и эта тварь тоже вцепилась в решётку и дёргала, дёргала, дёргала. Крепление одного из прутков вдруг лопнуло.
Дверь ходила ходуном. Петли скрипели, одна доска уже треснула, и в щель просунулась грязная рука, окровавленная, со сломанными ногтями. Она шарила внутри вагончика, и Кирюха закричал так, что у Дионисия заложило уши.
— Они уже здесь! — захлёбывался малец. — Они нас сейчас разорвут! Сделай что-нибудь! Ну, возьми хоть эту кувалду!
Дионисий посмотрел на кувалду, лежавшую у стены, и на Кирюху, вжавшегося в угол. Встал. Поднял кувалду, хотя руки тряслись так, что он едва не выронил её тут же, себе же на ноги. Подошёл к окошку, заглянул наружу и отпрянул.
Голые тела – не один, не двое – лезли одно на другое, и все тянулись к оконцу, к живым людям внутри.
— Даже если я попробую тебя защитить, — проговорил Дионисий, сглатывая, — их слишком много. Боюсь, мне не справиться.
Он повернулся к Кирюхе. Мальчик сидел в углу, обхватив колени руками, и мелко трясся. Слёзы текли по его грязным щекам, и он даже не пытался их вытирать.
— Господи Боже, — прошептал Дионисий, — я не воин. Я не могу их остановить. Ты видишь, Господи, я пытался. За его душу прошу Тебя, убереги, дай мне силы хоть одного забрать с собой, хотя бы одного, чтобы не зря мы погибли.
Кирюха посмотрел на него снизу вверх, и в глазах мальчика было такое, от чего у Дионисия сжалось горло.
— Они ведь нас разорвут, да? — спросил Кирюха. — Живьём?
— Я не дам, — сказал Дионисий, и голос его вдруг стал ровным и спокойным, словно принял самое страшное решение в жизни. — Я могу... избавить тебя от мучений. С Божьего позволения. Один удар, и ты ничего не почувствуешь.
— Ты хочешь меня убить? — прошептал Кирюха.
— Только с твоего согласия. И только как избавление. Грех я возьму на себя, перед Господом отвечу я, а ты будешь... свободен.
Дверь затрещала. Ещё одна доска лопнула и отлетела в сторону. В образовавшуюся щель полезли сразу две руки, шаря по сторонам. Вагончик накренился и со скрежетом качнулся на раме.
— Да! — закричал Кирюха, закрывая лицо руками. — Я даю согласие! Лучше убей меня! Не хочу, чтобы они ворвались! Мне страшно!
Священник поднял кувалду. Руки больше не дрожали. Он посмотрел на мальчика, на его зажмуренные глаза, на грязные щёки в слезах, на маленькие кулаки, прижатые к вискам.
— Прими, Господи, душу раба Твоего Кирилла, — еле слышно проговорил Дионисий. — Прости ему вольные и невольные прегрешения, даруй ему Царствие Небесное. И прости меня, грешного, за то, что я сейчас сделаю. Не по злобе, Господи, а по милосердию. Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь.
Он замахнулся. И замер. Кувалда зависла.
Кирюха зажмурился так крепко, что из-под век выдавились последние слёзы. Они скатились по его щекам и упали на грязный пол вагончика.
— Ну же, бей, скорее, — бормотал мальчик. — Бей!
И тут снаружи раздался глухой хруст. Потом ещё один — тяжёлый, мокрый удар, от которого что-то лопнуло. Молчуны прекратили ломиться в вагончик. Тот, что лез в окошко, раздирая прутки, вдруг обмяк и сполз вниз, и его скрюченные пальцы разжались. Второй тоже отпрянул от решётки.
Снова удар. И ещё один. Звук был такой, словно кто-то бил по арбузам.
— Господи, — прошептал Дионисий и медленно опустил кувалду. — Кто-то там есть. Ты услышал меня, Господи. Спасибо Тебе, спасибо.
Дверь, державшаяся на последних петлях, рванулась наружу. Кто-то с силой дёрнул её, и она распахнулась, едва не слетев с петель. В проёме, заливаемый вечерним светом, стоял Кнут.
Руки по локоть в крови. Роба вся забрызгана. В правой руке — арматурный прут, и на нём висели бурые ошмётки. Лицо залито потом и чужой кровью.
— Ну, — сказал Кнут, переводя дыхание. — Как вы тут без меня? Нельзя вас, смотрю, надолго оставить.
За его спиной на земле валялись трупы молчунов с разбитыми головами. Пять, шесть, семь тел — Дионисий не считал, потому что глаза у него затуманились от слёз, и он только стоял с опущенной кувалдой и не мог вымолвить ни слова.
— Дядя! — Кирюха сорвался с места и бросился к Кнуту. — Ты вернулся!
Он вцепился в Кнута обеими руками, обнял и крепко прижался к нему, и ему было всё равно, что тот весь в крови.
— Ну-ну, — пробурчал Кнут. — Что за мокрые дела ты развёл? Братва не плачет.
Голос у него был необычно глухой и сиплый, и он положил тяжёлую ладонь мальчишке на затылок, неуклюже, как тогда, при прощании, только теперь не отдёрнул, а придержал.
— Я думал, ты нас бросил, — всхлипывал Кирюха, не отпуская его.
— Я вообще-то вам продукты принёс, — Кнут наклонился.
Можно было подумать, что он примется отцеплять от себя мальчишку, но Кнут подхватил с земли белый пакет и поставил его на пол вагончика. С его рук стекала и бежала по пакету тонкими дорожками кровь.
Дионисий разжал пальцы, кувалда звякнула о пол. Руки мелко дрожали.
— Я молился, — сказал он Кнуту. — Молился, и Господь вернул тебя.
— Говорю же… за едой ходил… — голос Кнута дрогнул.
