Перепрошивка планеты
Николай Скиба
Хуже потерянного экипажа может быть только одно — экипаж, который планета не хочет отдавать обратно.
В штатном расписании экспедиции я числюсь как старший радиоинженер. Моя работа — слушать эфир. Когда многотонный вездеход с биологами бесследно растворяется в «абсолютно безопасном» лесу, мне приходится идти в составе штурмовой группы.
Но едва наш тяжелый БТР пересек границу леса, как мы оглохли и ослепли. Что-то в этой изумрудной зоне подчистую сжирает радиоволны — физика здесь работает по чужим, пугающим чертежам.
Чтобы вытащить людей из смертельной ловушки, мне предстоит столкнуться с тем, что опережает человечество на миллионы лет.
Николай Скиба
Перепрошивка планеты
Глава 1.
Хуже потерянного экипажа может быть только одно — экипаж, который не хочет, чтобы его нашли.
В штатном расписании экспедиции Роскосмоса я числюсь как Марк, старший радиоинженер. Моя работа — слушать эфир и следить за тем, чтобы база никогда не осталась слепой и глухой. Мы находились на этой планете уже четырнадцатый месяц, делая великое, но рутинное дело: готовили этот мир к прибытию первого колониального флота Земли. Бурили кору, брали пробы воды, настраивали ретрансляторы.
И до сегодняшнего дня планета казалась безопасной.
Погода стояла идеальная. Вездеход биологов просто въехал в изумрудные заросли, чтобы эти любители гербариев нащипали очередных листиков, и растворился.
Самое паршивое, что квадрат считался «зелёной зоной». Идеально безопасная песочница, в которой ботаники умудрились потеряться на многотонной машине.
За последние полгода наши беспилотники облетели там каждое дерево, а биологи исходили опушку вдоль и поперёк.
Безопасный сектор. Был. До сегодняшнего дня.
И этот день начинался как обычно.
В 09:40 я зашёл в столовую базы за термокружкой. Кофейный автомат стоял у дальней стены, рядом с выходом в технический коридор. У соседней стойки, перед окнами с видом на стартовую площадку вездехода «Ермак», сидели биологи и завтракали кашей с замороженной ягодой.
Соколов заметил меня первым.
— Марк, иди сюда. У нас вопрос по бортовой рации.
Я подошёл.
Соколов был старшим биологом группы, лет пятидесяти, с седой щетиной и постоянно прищуренным правым глазом от привычки работать в полевом микроскопе. Юй — биолог-ботаник из Владивостока, методичный мужик лет сорока, никогда не повышавший голоса. Третий за столом — стажёр Артём. Года двадцать два— сегодня его первый дальний выход, отчего пальцы на ложке мелко дрожали.
— Что с рацией?
— На «Ермаке» вчера менялась трубка тангенты, — Соколов протянул мне планшет с актом замены. — Распишись, что сегодня утром её прозвонил.
— А я её прозвонил?
— Я сейчас прозвоню, — встрял стажёр. Голос у него ломался от спешки. — Марк Викторович, я могу к вам в радиорубку?
— Идём после завтрака. И не Викторович. Просто Марк. Но прозвоню сам.
— Извините.
Я налил себе кофе и сел напротив Юя. Тот ел ровными движениями, не отрывая взгляда от «Ермака» под облачным куполом ангара.
— Куда сегодня?
— Восточная опушка четвёртого квадрата, — ответил Соколов за всех. — У Юя гипотеза по местному железистому папоротнику. Вокруг этого папоротника заметно проседает фон на средних волнах. Тебе должно быть интересно.
— Привезите образец. Положу под анализатор.
— Привезём.
Стажёр доел кашу за минуту, попросил разрешения встать и пошёл со мной к лифту в радиорубку. Я молча прозвонил трубку тангенты на стенде, расписался в акте и отдал ему планшет.
— Артём, ты же в первый раз в выходе?
— Так точно. То есть, да. В дальнем выходе да, в первый.
— Не бойся. Маршрут отработанный, биологи опытные. На разгрузке тангента вот здесь находится, кнопка экстренного канала вот эта. Если что — жми и говори. Не дрейфь.
— Понял.
Стажёр вышел из аппаратной с планшетом подмышкой. Через сорок минут «Ермак» прошёл шлюз и ушёл на восток.
***
Кофе в кружке остыл часа полтора назад. Я держу её исключительно ради тепла — от пластиковой клавиатуры пальцы немеют за полчаса работы.
В аппаратной всегда стоит холод — серверная стойка СВЧ-комплекса сжирает половину кондиционирования базы, и тянет тем самым сухим воздухом, который только что обдувал процессоры. К нему примешивается запах старой запёкшейся пыли с радиаторов.
Передо мной выстроились шесть мониторов: телеметрия «Ермака», карта Квадрата-4 с последней зафиксированной точкой, спектроанализатор дециметрового диапазона, журнал событий, канал орбитального ретранслятора «Парус-3» и спектроанализатор УКВ. Из всех шести экранов меня сейчас держит в кресле только последний.
Вездеход «Ермак» с командой биологов вышел из прямой радиовидимости в 11:47. По стандартной процедуре при заходе в плотный лесной массив из-за поглощения биомассой сигнал на УКВ проседает, поэтому связь дублируется через «Парус».
Биологи — Соколов, Юй и стажёр, фамилию которого я так и не запомнил — должны были каждые пятнадцать минут отстукивать короткий пакет с координатами, температурой за бортом и телеметрией двигателя.
В 12:02 пришёл штатный рабочий пакет. В 12:17 эфир замолчал.
Я не сразу поднял тревогу.
Лес здесь высокий, кроны смыкаются на сорока метрах, в подлеске сидит железистый папоротник, который душит сантиметровые волны. Машина могла уйти в низину между возвышенностями и потерять «Парус», пока не выкатится на открытое место. Я давал ей сначала пятнадцать минут, затем тридцать, и, наконец, час.
Сейчас на часах 13:21, и я всё ещё смотрю на спектроанализатор. Объяснить картину на этом экране мне нечем.
Чистого эфира в природе не существует. Это первое, что втолковывают любому радиоинженеру.
Вселенная всегда фонит — излучение звезд, грозовые разряды, наводки от силовых кабелей базы. На экране спектроанализатора всё это дает привычную дрожащую картину — неровную зелёную «траву» помех. Это нормальный, грязный, живой мир, в котором я работаю шестнадцать лет.
Навёл маркер на участок Квадрата-4, поднял усиление до предела и сузил полосу разрешения.
На экране протянулась идеально прямая зелёная линия — словно её провели по линейке.
Ничего. Ни радиосигналов, ни теплового шума, ни даже космического фона. Сигнал упирался в абсолютный, мертвый ноль.
Я моргнул и хладнокровно перезапустил систему. Прогнал калибровку — аппаратура работала идеально. Перекинул антенну на соседний квадрат, и эфир тут же взорвался привычным шумом и треском.
Что за?..
Вернул антенну на Квадрат-4 — на экране снова застыл мертвый штиль.
Под рёбрами медленно поднялся ледяной холод. За всю карьеру я ловил это ощущение дважды, и оба раза оно означало одно — прибор не врет. Он показывает реальность, которая по законам физики существовать не должна.
Лес в Квадрате-4, он просто… подчистую снимал электромагнитное поле с эфира — без следа.
Открыл журнал и записал наблюдения.
За спиной негромко переключился кондиционер. Я отхлебнул из кружки остатки чая и почувствовал на языке холодную горечь. На экране карты мигала жёлтая точка — последняя известная координата «Ермака». Семь километров от опушки, на просеке у безымянной реки.
Я смотрел на эту точку и думал про стажера, которого отправили с биологами. Пацану двадцать два года, первый вылет в дальний космос. Я даже не удосужился выучить его фамилию, называл просто «студентом». Если они провалились в какую-то аномалию, бедолага сейчас напуган до смерти.
Что ж, ждать больше нельзя.
Снял трубку внутренней связи и набрал начальника смены.
— Виктор Палыч. Это Марк из радиорубки. Поднимай руководителя экспедиции.
— Связь не восстановилась?
Я посмотрел на идеально прямую зелёную линию.
— Хуже. У нас исчез эфир.
Дверь аппаратной за моей спиной открылась без стука. По длине шага и весу подошв я узнал майора Ковалёва прежде, чем он успел дойти до моего кресла.
— Марк, доложи обстановку.
Я не стал поворачиваться сразу — закрыл активную сессию журнала, и только потом развернул кресло.
Ковалёв стоял у соседнего пульта в полевой форме без каски, с планшетом подмышкой. Лет сорок пять, под метр девяносто, та самая выправка, которую не вытравить из позвоночника никакими годами штабной работы.
В нагрудном кармане у него, как всегда, торчал потрёпанный блокнот. За всё время на этой базе я не видел Ковалёва без него ни разу. Майор записывал туда вопросы и постоянно возвращался к ним, пока не получал по каждому решение. Мы в группе посмеивались, что блокнот тяжелее автомата.
— Тебя Виктор Палыч поднял?
— Виктор Палыч всех поднял. — Майор кивнул на третий экран. — Это и есть твоя «исчезла связь»?
— Это «исчез эфир». И это принципиальная разница.
— Объяснишь по дороге. Снаряжаю «двойку» — БТР-92 с группой быстрого реагирования. Капитан Беляев, фельдшер, двое стрелков, оператор беспилотника. Локаторы, тепловизоры, ночники, акустика, штатный пеленгатор...
— Секунду.
Майор замолчал. По нему было видно, что подобное обращение от инженера он терпит лишь один раз в год, и сейчас был как раз тот случай.
— Что — секунду?
— Оператор беспилотника не понадобится. Локаторы и тепловизоры тоже можно не грузить. В Квадрате-4 они работать не будут.
— Тепловизор-то чего вдруг?
— Эта инопланетная дрянь работает как поролоновая губка для любых частот ниже видимого света, — я ткнул пальцем в мертвую линию на мониторе. — Лес сжирает радиоволны и тепловое излучение без остатка.
— На пальцах, Марк. Без лекций.
— На пальцах: вы там ослепнете и оглохнете. Твой стрелок посмотрит в тепловизор, чтобы найти горячий двигатель вездехода, и увидит черную стену. Подумает, что сдох аккумулятор. Наводчик включит локатор, а луч просто не вернется обратно — словно светишь фонариком в бездну. Обычное железо там превратится в мертвый груз.
