— Это невозможно. — Ковалёв смотрел на экран, и я видел, как у него в голове скрипит знакомая работа.
— На моём втором курсе мне говорили то же самое. А сейчас я смотрю на эту прямую, и она что-то никуда не девается.
— Хорошо. А беспилотник?
— А ты еще не понял? — я посмотрел ему в глаза. — Я отправил туда дежурный «Орлан», как только вышел контрольный час ожидания. Едва только дрон пересек границу квадрата — телеметрия сдохла, видеоряд оборвался. Он превратился в слепой кусок металла и рухнул в деревья. Эфира там нет, майор.
— Чёрт.
Он положил планшет на пульт и упёрся костяшками в столешницу, перебирая в голове опции. Их было немного.
— Что предлагаешь?
— Идти надо. По старинке. Берём катушку оптоволокна на пять километров — у меня на складе лежит бронированный полевой комплект. Тянем за БТР как пуповину. Любая связь по эфиру внутри Квадрата-4 невозможна, а вот проводной канал должен работать.
— Сколько катушек у тебя на складе?
— Три по пять — итого пятнадцать. До последней координаты «Ермака» всего семь километров. Запас на манёвр есть.
— Кто за катушку?
— Я, без вариантов. Стандартный связист не знает, как работает мой комплект, и не сообразит, что делать дальше, когда оптика тоже умрёт.
— Думаешь, оптика тоже умрёт?
— Не знаю. В этом и заключается главный смысл моего присутствия в группе. Мне нужно понимать происходящее в реальном времени. Стандартный связист с этим не справится.
— А ты справишься? — прищурился Ковалёв.
— Я возьму экспериментальную "эску" от Заслона. У неё программная архитектура. Если лес гасит стандартные частоты, я буду перебирать спектр вручную, пока не нащупаю дыру в этой аномалии.
Ковалёв смотрел на меня минуты полторы. У майора есть один профессиональный талант — он умеет считывать переменные с правильной скоростью.
— Ладно, считай согласовали. Выезд через сорок минут. Бронежилет четвёртого класса, шлем, аптечка — чтоб всё было, Марк. Оружием ты вроде владеешь?
— Знаком.
— Получишь АК-12. Беляев проинструктирует.
Ковалёв замер на секунду, кивнул сам себе и вышел.
Я развернулся к мониторам. На экранах ничего не изменилось: жёлтая точка карты мигала на старой координате, зелёная линия спектроанализатора не шевелилась. Мне предстояло собрать комплект для входа в условия, которые не описаны ни в одной инструкции по эксплуатации.
Когда я толкнул плечом тяжёлую гермодверь склада оборудования, до выезда оставалось тридцать четыре минуты.
Здесь всегда всё было одинаково — стерильный кондиционированный воздух с привкусом машинной смазки и нагретого пластика, ровный нейтральный свет от потолочных панелей и бесконечные стеллажи из серой стали. На номерных полках в антистатических пакетах лежали приборы — каждый со штрих-кодом, паспортом и подписанным актом приёмки. Я знал этот склад наизусть — не раз пересортировывал здесь свой инструмент.
На третьем ряду нижнего яруса лежал стандартный набор связиста — ручной анализатор спектра «Аист-М», полевой пеленгатор, портативный сканер диапазонов. Я скользнул по ним взглядом и пошёл дальше. Эти приборы рассчитаны на нормальную физику — сегодня они мне не помогут.
Меня интересовал четвёртый ряд, верхняя полка под пломбой с номером 47-К. Я приложил карточку доступа к замку, услышал ровный щелчок электромагнита и снял с полки кофр.
Кофр весил килограммов восемнадцать — титановый корпус, рёбра жёсткости, антивандальные защёлки, утопленные ручки. На крышке стоял логотип АО «ЗАСЛОН». Под ним аккуратной маркировкой было выбито: «БРЛС ВН-001 / опытный образец / экспериментальная серия / 2 экз».
Я перенёс кофр на технологический стол, освободил защёлки и поднял крышку.
Внутри лежала станция, выполненная из тёмно-серого матового корпуса с продольными охлаждающими рёбрами.
Обычно мы говорим: «Если я поцарапаю этот кофр, бухгалтерия Роскосмоса вычтет его стоимость из зарплат моих внуков». ВН-001 — экспериментальная БРЛС с активной решеткой, которую я про себя называл «Ухом» — стоила именно столько.
Я провёл пальцами по холодному металлу обтекателя и поймал ладонью знакомую тяжесть приёмной головки. Эту машину собирали в Питере, на чистом производстве под пломбами военной приёмки.
Перевернул станцию на бок и проверил состояние разъёмов. Колпачки на месте, контактные пары без следов окисления, маркировка читается чётко.
Подключил тестер питания к сервисному порту и дождался автодиагностики. Всё в норме.
Закрыл крышку и защёлкнул кофр.
Здесь начинался первый честный вопрос.
ВН-001 действительно был лучшим прибором в моём арсенале, но я не делал серьёзной ставки даже на его возможности. В стандартной конфигурации прибор увидит ту же прямую зелёную линию и ту же мёртвую зону. Просто честно отработает свою физику.
Шанс лежал в другой плоскости. Если аномалия снимала энергию по какому-то экзотическому механизму — архитектура ВН-001 давала возможность перебирать сценарии прямо в поле.
Какая-то комбинация могла проскочить через аномалию. Но гарантий мне никто не давал.
На этот случай я приготовил отдельный модуль — КОР-чип в индивидуальной герметичной упаковке. Положил его в отдельный карман.
Это наша гордость — отечественная микросхема, в которой на одном кристалле собран полноценный радиолокатор. По сути, это запасной электронный мозг. С ним у меня появлялась возможность полностью переписать логику работы радара.
Паять микросхемы на коленке в трясущемся БТРе — это фантастика для киношников. В реальности всё решает модульность. Запасной КОР-чип в антистатическом пакете — это вторая «голова» радара. Если лес сожжет мне основную плату, я просто откину крышку, выдерну сгоревший блок пинцетом и вщёлкну новый.
Снял с соседнего стеллажа полевой комплект — защищённый ноутбук, моток высокочастотных кабелей и набор переходников.
Уложил всё в боковые карманы кофра. В отдельный нагрудный карман разгрузки положил флешку с архивом прошивок и калибровочными файлами под все режимы «Уха», которые я собирал последние полтора года.
Я закрыл за собой гермодверь, услышал шипение пневмозамка и зашагал по коридору в сторону шлюзовой камеры.
Двадцать две минуты ушло на то, чтобы натянуть термобельё, втиснуться в бронежилет и получить в оружейке короткий АК-12. Автомат непривычно оттягивал плечо, мешая нести кофр с радаром.
Холод базы закончился, как только открылись тяжелые створы шлюзового ангара. В лицо ударил плотный запах жжёной солярки и нагретой резины. Штурмовая «двойка» — массивный БТР-92 — уже ждала. Я закинул кофр через боковой люк, подтянулся на броне и рухнул в полумрак десантного отсека. Пневматика зашипела, отрезая нас от безопасного мира.
БТР зарычал на третьей передаче, и низкочастотная вибрация от двигателя шла в плечи через броню.
В десантном отсеке нас было пятеро.
Капитан Беляев сидел слева, ближе к командирской башне. Двое стрелков справа — рядовые с позывными «Сом» и «Пятый», в полной броне четвёртого класса, с АК-12 на ремнях, у каждого подствольный гранатомёт, а на бронежилетах двойной комплект магазинов и тактическая аптечка в нижнем кармане. Фельдшер с зелёным крестом на наплечнике — лейтенант медицинской службы. Я — пятый, без боевого позывного, в той же броне четвёртого класса с маркировкой «РАДИО» на груди и спине.
Тусклое красное освещение прошивало отсек ровными столбами от потолочных линеек. По уставу красный свет сохраняет сумеречное зрение на случай ночного выхода из машины. На улице был день, но капитан Беляев включил красный сразу после отбоя стартовой готовности, и никто не возразил.
Я наблюдал за солдатами через узкую полосу света на их забралах.
Сом проверял магазин в АК-12 — выщелкнул, осмотрел, вставил обратно, оттянул затвор до конца хода и плавно отпустил. Сквозь рёв двигателя послышался знакомый сухой щелчок.
Через двадцать секунд тот же звук повторился со стороны Пятого. Затем затвор пистолета у Беляева и снова Сом — повторная проверка, на этот раз с подствольным гранатомётом.
Здесь, на десантном кресле БТР, я снова почувствовал это знакомое ощущение — молчаливая методичность профессионалов, готовящихся войти в зону, о которой они знают слишком мало. Никаких разговоров и шуток.
В шлемофоне щёлкнул переключатель командной частоты. По внутрисалонной связи пришёл голос Беляева:
— РРС, проверка канала.
Это было ко мне.
— На связи. РРС-410, устойчивый приём, параметры в норме. — Я нажал тангенту на разгрузке.
— База?
Я перевёл взгляд на верхнюю строку планшета. Индикатор связи с базой светился зелёным ровным кружком. Под кружком шла такая же зелёная строка статуса — стандартное, устойчивое соединение.
— База в норме. Сигнал стабильный, потерь пакетов нет.
— Принято. Дистанция до опушки четыреста метров.
Беляев перешёл на внешнюю частоту, что-то быстро бросил механику-водителю про скорость, БТР сбавил обороты, и тряска ослабла.
Я переключил планшет на ВН-001 в режим пассивного приёма. Антенна в боковом гнезде башни выдвинулась и развернулась по горизонту.
На экране пошёл реальный спектр — знакомая мохнатая зелёная трава помех, как и положено в нормальном эфире. Живая электромагнитная картина мира. Я фиксировал её в памяти — сейчас она была эталоном, с которым я буду сравнивать всё, что увижу внутри Квадрата-4.
— Двести метров, — пришёл голос Беляева в шлемофоне.
Я поднял глаза. В обзорный перископ десантного отсека впереди был виден кусок дороги и стена леса за ней. Слово «стена» здесь подходило буквально. Деревья в Квадрате-4 росли очень плотно — ствол к стволу, кроны находились на высоте сорока метров и смыкались сплошным пологом.
На нашей стороне лес резко обрывался, словно его срубили по линейке. Изумрудно-зелёная плотная масса без единого просвета между стволами поднималась перед нами от земли до самого неба.
Я уже видел этот лес на снимках с орбиты, в кадрах съёмки с дронов и из окна купольного жилого блока базы. Но сейчас он смотрелся иначе — как-то плотнее, что ли.
— Сто метров.
В шлемофоне зазвучал отсчёт. Сом и Пятый дослали патрон в патронник. Беляев положил руку на тангенту, готовый переключить канал на внешнюю связь.
— Пятьдесят.
Я опустил взгляд на верхнюю строку планшета. Индикатор связи с базой по-прежнему горел зелёным. Внешние микрофоны корпуса БТР, выведенные на параллельный аудиоканал в моих наушниках, исправно транслировали внешний фон. Слышался рёв собственного двигателя, шорох гусениц по сухой траве и далёкий крик «гарпии» где-то над опушкой.
— Двадцать.
Я почувствовал, как тень от первого ряда стволов упала на лобовую броню БТР и медленно пошла по корпусу назад.
— Ноль. Пересекаем.
В тот момент, когда тень от первых деревьев накрыла башню БТР, эфир умер.
Индикатор связи на моём планшете просто мигнул и выдал системный сбой: «ОШИБКА. СИГНАЛ = АБСОЛЮТНЫЙ НУЛЬ».
Лес высасывал из пространства саму физику радиоволн.
Мы оглохли.
Глава 2.
Едва мы вошли в Квадрат-4, как внешний мир просто выключили.
Рёв нашего двигателя в наушниках остался, но он неузнаваемо изменился — стал плоским и глухим. Исчезло акустическое эхо. Звук лязга гусениц о камни, который секунду назад отражался от опушки, просто пропал. Внешние микрофоны исправно гнали сигнал, но лес пожирал любые звуковые волны, не возвращая ни децибела отражений. Мы словно въехали внутрь гигантской поролоновой подушки.
Краем глаза я увидел Сома — он замер с открытым ртом. Беляев коротко мотнул головой и потянул руку к командному пульту.
Я опустил ладонь на титановый кофр ВН-001. Электромагнитное поле и акустика просто сдохли. Физика здесь работала по чужим чертежам.
Тишина давила на барабанные перепонки так, что хотелось сглотнуть. Сом растерянно стучал по шлемофону, капитан Беляев беззвучно матерился, щёлкая тумблерами рации.
Мы ослепли и оглохли.
Я мгновенно переключил внимание на терминал проводной связи. Тяжёлая катушка, закреплённая снаружи на корме БТРа, исправно стравливала бронированный кабель прямо в мох. База видела нас по стеклу.
Вдруг индикатор сигнала мигнул жёлтым. БТР качнуло на корне, кабель натянулся, и микроизгиб начал глушить свет. Я хладнокровно вбил команду в терминал — индикатор снова загорелся ровным зелёным.
Мы вошли под полог в 14:47 по бортовому времени, семь минут назад.
Восемь экранов в десантном отсеке распределялись между двумя категориями данных. Четыре левых показывали оптический канал — цифровые обзорные камеры высокого разрешения по периметру корпуса.
Четыре правых были тактическими: верхний — лидар АО-200 кругового сканирования, нижний — тепловизор, два средних — карта местности и автоматический пеленгатор источников ЭМ-излучения.
Картинка с оптики была красивой — гигантские стволы поднимались в кадре прямыми колоннами тёмно-серого цвета с редкими зелёными лишайниками у основания. В лесу стоял странный рассеянный свет без чётких теней. На уровне нижних ветвей повсюду светился биолюминесцентный мох. Камера передавала это богато и подробно, каждый блик на влажной коре и каждую жилку на крупном листе.
На правых четырёх мониторах не было ничего.
Лидар АО-200 показывал ровный белый шум с обрывками точек на дистанции до пятнадцати метров — это были ближайшие листья и ветви, отражающие импульсы зондирования. Дальше первого ряда стволов сигнал не возвращался. За пределами этого кольца карта местности оставалась пустой — система не могла построить геометрию пространства, не видя дальних опорных точек.
Тепловизор показывал однородный тёмно-серый прямоугольник.
Пеленгатор тоже молчал по всем диапазонам. Это меня уже не удивляло. Удивляло другое — оптика работала. Видимый свет свободно проходил через эту среду. В этом была первая зацепка по физике аномалии — лес работал избирательно.
Капитан Беляев смотрел на тактические мониторы со знакомым мне выражением. Лет двенадцать назад я видел такое же выражение у командира взвода, когда у нас на учениях по горнолесной обстановке отказал весь комплект ночного видения и пришлось работать по карте, компасу и звукам в радиусе двадцати метров.
