– Личные дела и приказы этого времени переданы в Муниципальный архив.
– Ничего из этого мне не нужно.
– Так что же вас интересует? – Еремин чуть приподнял брови.
– Журналы распределения участков и служебные докладные. – Стерхова говорила ровно, фиксируя взглядом его реакцию. – Они должны храниться в архиве Лесхоза.
Еремин откинулся в кресле. Пальцы расцепились и легли на стол ладонями вниз.
– Документы такого срока хранения могли быть утилизированы.
– Это нужно проверить, – сказала Анна.
– Есть письменный запрос?
Она выдержала паузу, ровно такую, чтобы ответ прозвучал не реакцией, а решением.
– Я провожу проверку по материалу о возможном возбуждении уголовного дела. В рамках проверки я вправе ознакомиться с архивом вашего ведомства.
Еремин осторожно улыбнулся.
– Тогда направьте официальный запрос, и мы ответим в установленный срок.
– Алексей Петрович… Если документы действительно утилизированы, в архиве должен быть акт об уничтожении. С датой, перечнем дел и подписями членов комиссии. – Она чуть наклонила голову. – Если его нет, это уже другой вопрос.
Еремин поправил воротник рубашки и посмотрел на часы.
– На что вы намекаете?
– Я не намекаю. Фиксирую. – Она поднялась, и ее ладонь легла на спинку стула. – Давайте проверим и закроем эту тему. Или продолжим разговор на другом уровне.
Он смотрел на неё несколько секунд, потом потянулся к телефонному аппарату, нажал на кнопку внутренней связи.
– Валентина Федоровна, зайдите.
Положив трубку, Еремин уставился в монитор. Стерхова продолжала стоять, держась рукой за спинку стула.
В коридоре послышались неторопливые шаги. Дверь открылась, и в кабинет вошла пожилая женщина. Седые волосы уложены в прическу с начесом. Лицо в мелкой сетке морщин, глаза – быстрые и живые, цвета выцветшей синевы.
От нее пахнуло «Красной Москвой». В детстве Анны этим парфюмом пользовалась мать. Сейчас запах был слишком густым, слишком сладким для тесного кабинета.
Валентина Федоровна поправила пальцем очки, толкнула дужку вверх к переносице.
Еремин кивнул в сторону Стерховой.
– Нужно показать наш архив. Проведите туда товарища следователя и окажите посильную помощь.
Валентина Федоровна перевела взгляд на Анну, и в ее глазах мелькнуло скрытое любопытство.
– Идемте. – Махнув рукой, она развернулась и вышла в коридор.
Валентина Федоровна двигалась медленно, переваливаясь с одной ноги на другую. Несколько раз бросала на Стерхову короткие взгляды.
– Меня зовут Анна, – представилась та.
Они вышли из здания, спустились с крыльца и остановились у приямка. Железная дверь, утопленная в землю, была обита дерматином. Стекло в небольшом окошке – затянуто паутиной.
Валентина Федоровна долго возилась с замком. Перебирала ключи на связке, подносила их близко к глазам, щурилась. Наконец отыскала нужный и провернула в скважине дважды. Дверь открылась с тяжелым вздохом. Из подвала пахнуло холодом.
– Осторожно, ступеньки крутые. – Валентина Федоровна включила свет и первой стала спускаться вниз.
Дверь за ними захлопнулась сама, отсекая дневной свет.
Подвальное помещение оказалось глубже, чем выглядело снаружи. Вдоль стен тянулись деревянные стеллажи. Полки ломились от папок, стопок газет, россыпей карт и чертежей. Картонные коробки на полу громоздились одна на другой, образуя шаткие башни. В углу, под трубой с ржавыми разводами, высилась груда каких-то деталей – шестерни, валы, куски приводных ремней. В воздухе пахло пылью и мышиным пометом.
Валентина Федоровна повернулась к Стерховой.
– Что именно вас интересует?
– Документы по кордону «Черные камни» за первую половину 1989 года.
Она кивнула, будто подтверждая свою догадку. Достала из кармана нитяные перчатки, натянула их на руки и двинулась в глубь архива.
Анна осталась у входа.
Валентина Федоровна лавировала между стеллажами и коробками с неожиданной для ее возраста ловкостью. Остановившись, водила пальцем по корешкам папок. Иногда вытаскивала одну, смотрела на обложку и ставила на место.
– Сейчас, сейчас…
Прошло несколько минут. Потом еще несколько.
– Идите сюда, – позвала она.
Анна пробиралась между завалами, обходя коробки и перешагивая через стопки газет. В дальнем конце архива, на столе, заваленном бумагами, лежали две старые папки – бесформенные, разбухшие от содержимого, крест-накрест перевязанные бечевками.
Валентина Федоровна указала рукой в перчатке:
– Все, что нашла за восемьдесят девятый год.
Стерхова огляделась: стула не было, и свет сюда почти не доходил.
– Давайте поднимемся наверх, – предложила она. – Думаю, там будет удобнее.
Валентина Федоровна кивнула, соглашаясь, взяла обе папки и направилась к выходу. Анна пошла за ней.
Вернувшись в офис, они свернули направо и вошли в небольшую комнату с двумя столами.
– Располагайтесь, – Валентина Федоровна положила папки на стол, сама села за соседний, заваленный стопками документов.
Анна развязала бечевки на первой папке. Внутри – россыпь документов, не подшитых, не пронумерованных. Накладные, акты приемки древесины, ведомости на зарплату, графики вывозки.
Она методично перебирала листы. Глаза пробегали шапки документов. Даты, таблицы, фамилии, отчеты об отгрузке, списки сотрудников. Проверяла каждый свернутый лист – вдруг что-нибудь промелькнет. Нет. Ничего.
Валентина Федоровна работала за своим столом. Иногда поскрипывал стул. Иногда звучал ее вздох.
Анна не поднимала головы. Сравнивала даты. Сверяла номера. К началу третьего часа она пересмотрела все документы. В первой папке не было ни одного документа, который касался бы кордона «Черные камни» или лесника Кеттунена.
Наконец она подняла голову и выпрямила спину. Валентина Федоровна смотрела на нее, не отрываясь.
– Я знаю…
– Что? – Стерхова положила руки на стол.
– Вы ищете бумаги Кеттунена. – Она понизила голос до шепота. – А ведь его тогда предупреждали…
– Кто предупреждал? О чем?
– Да… говорили ему. Чтобы не лез на рожон.
В коридоре хлопнула дверь. Валентина Федоровна вздрогнула и резко выпрямилась.
– Ладно. – Она поправила очки.
– Вы знали Кеттунена? – спросила Анна.
– И его самого, и жену его, Марью.
– Насколько хорошо?
Валентина Федоровна провела ладонью по столу, смахивая невидимую пыль.
– Можно сказать, семьями дружили. Застолья на праздники собирали. Иногда у них на кордоне. А иногда и у нас, в городе. Муж покойник уважал Микко Кеттунена.
Стерхова взяла в руки бечевку и, перевязывая папку, спросила:
– Что вам известно об исчезновении семьи?
– После выходных, в понедельник, в управление леспромхоза пришли из милиции. Как гром среди ясного неба.
– А до этого? – Стерхова чуть подалась вперед. – Были какие-то предпосылки, что такое может случиться? Может быть, они собирались уехать? Или им кто-то угрожал?
Валентина Федоровна опустила глаза и медленно покачала головой.
– Нет. Ничего такого.
Стерхова поднялась из-за стола, устало выгнула спину и подошла к окну. За стеклом – пустая улица, забор и серое небо.
– Видели кого-то из них незадолго до исчезновения?
Валентина Федоровна молчала несколько секунд. Потом заговорила.
– За день или за два, до того, как узнали, что Кеттунены пропали, я стояла на автобусной остановке. Ехала от матери домой в Сортавалу. Заметила на дороге «Москвич» Микко Кеттунена, помахала ему, дескать, остановись. А он пронесся мимо меня. Я тогда сильно обиделась.
– Во сколько это было?
– Часов в десять вечера. Смеркалось.
Анна прошла к столу. Достала из сумки карту, разложила ее на столе.
– Укажите на карте, где вы находились в тот момент.
Валентина Федоровна поднялась, подошла к столу и склонилась над картой. Указала на участок дороги.
– Вот здесь. На автобусной остановке возле деревни Вуори. Там жила моя мать. Да я и сама родилась в Вуори.
– В каком направлении двигался «Москвич»?
– В сторону Сортавалы. Как раз по пути.
Стерхова повела пальцем по карте. Задержалась на кружке, обозначавшем кордон «Черные камни».
– Если бы Кеттунен направлялся домой на кордон, он бы ехал в противоположном направлении. Верно?
– Я тоже тогда удивилась: куда он так поздно.
– Кто сидел в машине, разглядели?
– Он. Микко Кеттунен.
– Узнали его в лицо?
– Кто же еще…
Пауза.
– Значит, лица не разглядели?
Валентина Федоровна отвела глаза.
– Теперь уж не помню.
– Кто еще был в машине?
– Я не присматривалась. Следом ехал белый «рафик». Я махнула ему рукой. Но он тоже проехал мимо.
Стерхова замерла.
Значит, его вели.
