Я быстро перебираю документацию за стойкой администрации, включаю компьютер и проверяю запись на занятия сегодня.
Отлично, все занято. Я улыбаюсь, осознавая, что у меня не будет ни одной свободной минуты. С одной стороны, это плохо, потому что сегодняшняя ночь была чистым адом. Я поспала, наверное, от силы часа два. Лео просыпался каждые сорок минут. Зубы, скачок роста, ретроградный Меркурий — выберите любую причину, все подходит.
К вечеру я свалюсь с ног, но, с другой стороны, загруженность заставляет мой мозг действительно работать, а не тупо рассуждать о том, как построить из разноцветных кубиков башню или наизусть спеть какую-то глупую детскую песенку.
Не поймите меня неправильно, я люблю быть мамой, но рядом с материнством и декретом всегда маячит деградация, потому что невозможно оставаться в здравом уме, когда двадцать четыре часа в сутки ты общаешься с человеком, который не умеет говорить.
— Ты с нами на ча-ча-ча? — Лили выглядывает из большого зала.
Ее светлые волосы собраны в идеальный пучок, а на стройных бедрах повязан платок. На ногах колготки в мелкую сетку и бальные туфли. Она выглядит так хорошо, словно никогда и не рожала.
В отличие от меня.
— Да, — я отвожу взгляд, чтобы еще больше не задумываться о том, почему беременность пережевала и выплюнула меня.
— Отлично, твои туфли как раз приехали.
Я ахаю и улыбаюсь, вновь смотря на Лили.
— Ты заказала их?
— Конечно, — кивает Лили. — Твои бедра так шикарно описывают восьмерки, что нам срочно нужны туфли!
Мои бедра… мои бедра с трудом влезают в джинсы, хочу сказать я, но продолжаю улыбаться.
Студия начинает заполняться первыми учениками, которые записались в утреннюю группу по ча-ча-ча. Миссис Трент марширует в раздевалку с видом чемпиона Европы по бальным танцам, хотя до сих пор не попадает в ритм вальса.
Я встречаю каждого ученика и ученицу в возрасте от двадцати до семидесяти пяти лет. Да, у нас очень колоритный состав. После того, как я улыбнулась каждому и отметила посещение, бегу переодеваться и присоединяюсь к разминке, когда Ричард уже орет на кого-то из-за того, что он или она недостаточно низко наклоняются.
Этот мужчина может быть суровым, но все его ученики достигают высот. Ричард вообще интересный экземпляр Флэйминга. Эдакий аристократ, который осел в маленьком городке Монтаны и все время держался особняком. До тех пор, пока Лили не перевернула его жизнь.
Рядом с дочерью он расцвел и вроде как даже нашел даму сердца. Но это секрет, который Лили узнала, проследив за его домом. Ладно, мы вместе следили. У нас даже были очки и газета с прорезанными дырками для глаз. Не спрашивайте.
Просто Ричард действительно шикарный мужчина, достойный счастья. И мы все рады, что он наконец-то нашел его в лице местной библиотекарши Камилы. Но я вам этого не говорила.
— Господа и дамы, сегодня мы прорабатываем корпус и учим шаги, — громко говорит Лили, пока Ричард делает музыку чуть тише.
— Корпус… — я бросаю взгляд на себя в зеркало и тут же жалею. — Я не уверена, что мой корпус хочет, чтобы его прорабатывали.
Лили поднимает бровь, но продолжает занятие.
К четвертому упражнению я уже обливаюсь потом и еле дышу. Лили подходит ко мне и поправляет ногу.
— Я больше не могу, — шепчу я еле-еле, растягиваясь в полушпагат.
— Не начинай.
— Я не начинаю. Я просто констатирую факт, что мое тело после родов… — я делаю неопределенный жест рукой, — выглядит так, будто его собрали в темноте.
Лили подходит ближе и меняет преподавательский тон на дружеский:
— Лола.
— Что? — я валюсь на пол и переворачиваюсь на спину, которая кричит в агонии.
Лили нависает надо мной, закрывая мне обзор на потолок.
— Ты родила человека. Пожалуйста, не будь строга к себе.
Я отвожу взгляд. Это, конечно, звучит правильно. И все равно, когда я смотрю на себя, я вижу не то, что «родила человека». Я вижу все, что «не так».
Живот, который больше не плоский, как в двадцать. Бедра, которые стали шире. Грудь, которая теперь не моя — она принадлежит Лео и расписанию кормлений. Шрамы, растяжки, усталость под глазами, которую не скроешь даже консилером.
И самое тупое — я ведь знаю, что это нормальное тело.
Я просто не могу к нему привыкнуть. Я не могу его полюбить.
Лили хлопает в ладоши.
— Все встали!
Музыка снова становится громче, и зал оживает, когда все понимают, что мы переходим к тренировке шагов.
Лили ведет тренировку уверенно, красиво, будто она сама часть ритма и латиноамериканского мотива. Я завидую ей. Не телу, не пластике, а уверенности. У нее она в костях.
Я повторяю движения, стараюсь не смотреть в зеркало слишком часто. Но зеркало все равно смотрит на меня. И каждый раз, когда я вижу свое отражение, ловлю себя на том, что автоматически втягиваю живот.
Как будто это может вернуть мне прошлую версию себя.
Смешно.
Потому что прошлой версии меня больше нет. Есть новая, и мне просто необходимо ее полюбить.
Лили ловит мой взгляд в зеркале и показывает большой палец вверх, хотя я совсем не попадаю в ритм. Мне приходится изо всех сил сосредоточиться на движениях.
Плечи. Бедра. Руки. Дыхание.
Неожиданно в мыслях всплывает глубокий, слегка грубоватый голос Гарри: «Сонная и красивая». И вдруг, всего на секунду, я чувствую себя… действительно увереннее и чуть красивее, чем в отражении зеркала.
И это ощущение работает лучше, чем любой фильтр «вдохновение».
Глава 7. Гарри
Я задыхаюсь и распахиваю глаза, встречаясь взглядами с темнотой. Обычно мягкий писк пейджера звучит, как сирена, пока разум, вырвавшийся из вязкого кошмара, пытается вернуться к реальности.
Сердце колотится так сильно, что распирает грудь, а боль, которую я на самом деле не ощущаю, но думаю, что она есть, стягивает спину стальными прутьями.
Вытирая испарину со лба, нащупываю устройство на прикроватной тумбе и щурюсь в тусклый свет экрана.
MVA w/ Entrapment
Highway 12 — Mile Marker 47
Priority 11[1]
Черт.
ДТП с зажатыми внутри.
Я резко сажусь, адреналин разрывает остатки сна. В голове мгновенно выстраивается картинка: перевернутый автомобиль, металл, сжатый как бумага, запах бензина, крики или — хуже — тишина.
Я повторяю себе, что сегодня не моя смена, но уже родное чувство беспомощности сковывает мое тело, призывая что-то с этим сделать. Доказать, что на самом деле Гаррисон Эшфорд не бесполезен.
Я сажусь, опускаю ноги на гладкий деревянный пол, охлаждающий мои ступни, которые горят, словно я пробежался по углям.
Меган и Фокс сопят за моей спиной на другой половине кровати, даже не замечая мой очередной приступ чего-то, что явно не является нормой. Ведь навряд ли можно называть нормальным то, что почти каждую ночь мое тело горит, а я отчетливо ощущаю едкий запах горящей плоти. Моей плоти.
Я закрываю глаза.
Вдох.
Выдох.
Это не по-настоящему.
Тело помнит то, что разум пытается отодвинуть подальше.
Я провожу ладонью по груди, будто проверяю, на месте ли кожа. Шрам под ключицей тянет. Фантомно, едва уловимо, но достаточно, чтобы мозг снова подбросил картину, пропитанную треском, жаром, который не просто греет — он, как голодный зверь, сжирает до костей.
— Ты в порядке, — шепчу себе в темноту.
Пейджер все еще светится в руке, как маяк, зовущий меня присоединиться туда, где требуется помощь.
MVA w/ Entrapment.
Highway 12.
Mile Marker 47.
Я знаю этот участок дороги. Слепой поворот и узкая обочина. Весной там до последнего держится лед.
Priority 1.
Кто-то зажат в металле и ждет, пока чужие руки разрежут железо, чтобы снова дать шанс на жизнь.
Я сглатываю, повторяя про себя снова и снова до тошноты.
Сегодня не моя смена.
Сегодня я должен спать.
Сегодня я обычный человек.
Но это слово — «обычный» — звучит так чуждо, будто его приклеили ко мне. Возможно, я действительно нарцисс, но у меня не получается смириться с этой обычностью и бесполезностью. Не после того, как я годами делал что-то важное. Спасал жизни. Ничего не боялся.
Я встаю и подхожу к окну. Ночь в Монтане холодная и темная, как мой сон. Только здесь, в реальности, есть вуаль ярких звезд и низко висящая луна. Они смотрят на меня, как безмолвные товарищи, наблюдая за тем, что я сделаю дальше.
Где-то далеко уже воет сирена, и сердце начинает подстраиваться под этот звук. Оно несется галопом, каждый удар молотом бьет по грудной клетке.
Я знаю, что парни справятся, но внутри все равно что-то скребет. После комы я стал… другим. Тело будто не до конца мое. Иногда я думаю, что засну и могу не проснуться. Иногда — что просыпаюсь, а часть меня остается где-то там, в девяти месяцах темноты, напоминающей мазут.
И писк пейджера является доказательством.
Что я все еще здесь.
Что я могу.
Что я нужен.
Что я жив.
Я провожу рукой по голове, задерживаясь на шраме у затылка. Кожа неровная и грубая, местами лишенная волос. Боже, это не тело, а дорожная карта в ад.
Как мне надоело натыкаться руками на постоянное напоминание о том дне. О своем безрассудстве, чуть ли не стоившем мне жизни.
Пейджер снова коротко вибрирует, оповещая об обновлении. Я смотрю на экран.
Patient extricated. CPR in progress.2[2]
Скорее всего, произошла остановка сердца.
Я сжимаю пейджер в кулаке так сильно, что пластик скрипит. Резко выдыхаю, делаю шаг к шкафу, но потом останавливаюсь. Это не моя смена. Не говоря уже о том, что слишком поздно. Пострадавшего от остановки сердца спасет только чудо.
А я никогда не был чудотворцем.
Я медленно возвращаюсь к кровати и сажусь. Когда мое сердце начинает замедлять ритм, тишину ночи прорезает крик. Плач Лео я услышал бы даже под водой. Он так хорошо знаком, что мне удается узнать его по первой высокой ноте, которую он берет с мастерством оперного певца.
За последние несколько недель, что я живу в доме Томаса, было лишь пару ночей, когда детский плач не становился саундтреком ночи.
Я сижу до последнего, слушая, как в соседнем доме ребенок изводит свою мать. Все внутри меня ревет и кричит о том, что ей нужна помощь. Но я слишком хорошо знаю Лолу. Эта женщина до последнего будет говорить, что «она справляется», даже если небо будет падать.
Да и навряд ли сумасшедший сосед, врывающийся в ее дом, выглядел бы адекватно посреди ночи, верно? Верно.
Плач Лео на мгновение стихает, а потом возобновляется по новой, только вот на этот раз громче и ближе. Я выглядываю в окно и вижу, что Лола укутывает ребенка в плед и кладет в коляску.
Десяток минут мои ноги протирают дыры в полу Томаса, прежде чем несут меня на первый этаж и к двери во двор. Я вспоминаю, что на мне лишь трусы, и, ворча, возвращаюсь наверх, чтобы надеть что-то более приличное и не довести до сердечного приступа всех соседей.
Меган и Фокс просыпаются и начинают носиться за мной, будто мы играем в какие-то ночные догонялки.
