Я медленно переставляю тяжелые ноги в сторону ранчо. Может, мне удастся дойти до дома Локвудов, ведь это совсем недалеко. Бросив взгляд через плечо, понимаю, что мне удалось сделать лишь два шага от машины, хотя по ощущениям за спиной уже пара миль.
Я кричу в небо от злости и боли, мечтая, чтобы кто-то в этом чертовом городе наконец-то проехал по этой дороге. Почему когда я впервые напилась в местном баре, собралась целая коалиция, задокументировавшая этот момент, а когда я рожаю — весь город вымер?
Эй, жители, у меня для вас охренеть какая сплетня. Я скоро рожу на обочине дороги ребенка, который был зачат в грязном туалете клуба Миссулы.
В конце дороги, как свет в конце тоннеля, вспыхивают яркие и живые фары. Они вырастают и становятся все ближе и ближе, будто ответ на мою немую мольбу. Машина, которую я безошибочно узнаю, останавливается прямо передо мной.
Дверь хлопает. Доносятся шаги по грязи и мокрому снегу.
— Лола!
Я всхлипываю, даже не пытаясь вытереть слезы и поднять голову.
— Гарри…
— Машину занесло? — коротко спрашивает он, уже все понимая и приседая передо мной на корточки, чтобы поймать мой взгляд.
Я киваю.
По его куртке скатываются капли, а волосы цвета жженой карамели намокают, темнея от дождя. Его взгляд сосредоточенный и слишком спокойный для ситуации.
— Хорошо, — говорит он ровно. — Посмотри на меня.
— Я… — меня накрывает новая схватка, и я сжимаю его рукав до боли в пальцах. — Кажется, я рожаю.
Он крепко и уверенно сжимает мои пальцы в ответ.
— Вижу, — говорит он снова, ничуть не испугавшись, когда у меня отходят воды. — Я умею принимать роды.
Мои глаза расширяются.
— Ты умеешь что? — мой голос срывается на смешок, истеричный и неверящий.
— Принимать роды, — повторяет Гарри уже жестче. — Может быть, я и был бесполезен последний год, — его голос впервые слабеет, но он быстро вновь становится серьезным. — Но я спасатель, Лола. Я принимал роды дважды. И сейчас мы с тобой сделаем это еще раз.
Он быстро оглядывается по сторонам, пытаясь, кажется, попросить совета у дороги, канавы и моей застрявшей машины. Снег с дождем продолжают лупить по нам безо всякой жалости.
— В свою машину ты не сядешь, — решает он. — Там тесно.
Он чуть ли не одним движением поднимает меня на руки и быстро идет к своему пикапу, припаркованному на твердом участке дороги. Гарри открывает заднюю дверь, ставит меня на ноги и крепко держит за руку.
— Сможешь постоять пару минут? — его глаза смотрят на меня так уверенно, что я могу лишь кивнуть, хотя ноги совсем ватные. — Тебе нельзя садиться после того, как отошли воды.
Я снова киваю и проглатываю комок в горле, пока слезы стекают по моим щекам.
Гарри двигается к багажнику, но мои ледяные пальцы обвиваются вокруг его татуированного запястья со шрамами от ожогов.
— Я не могу потерять его, Гарри, — мой голос ломается, и я дрожу всем телом. — Пожалуйста, не позволь мне потерять его.
Слезы струятся по щекам от острого, как кинжал, страха, пронзающего сердце. Мое сердце, полное любви к ребенку, от которого избавилась бы любая здравомыслящая женщина.
Но я люблю жизнь, и я не здравомыслящая, раз не смогла. Этот ребенок — мой шанс на жизнь, полную красок и смеха. На жизнь, где у меня будет цель, а не только мечты.
Гарри обхватывает мои щеки огрубевшими горячими ладонями, и, боже… в его глазах нет ни грамма паники.
— Я клянусь своей жизнью, что ты не потеряешь его.
И я верю ему так, как никому не верила за всю свою жизнь.
Гарри достает из багажника аптечку и необходимые вещи: плед, пару полотенец и бутылку чистой воды. Его движения отточенные, почти автоматические.
— Лола, смотри на меня, — он снова ловит мой взгляд, когда аккуратно усаживает на сиденье. — Схватки через сколько?
— Я… — пытаюсь вспомнить цифры, но боль смывает их, как вода мел. — Часто. Очень часто.
Он кивает. Одним движением достает из нагрудного кармана рацию и зажимает кнопку.
— Диспетчер, это Гаррисон Эшфорд. Преждевременные роды. Женщина, двадцать три года. Срок — тридцать семь недель, укороченная шейка матки, резус-конфликт и низкое предлежание плода. Мы на старой дороге у мельницы. Нужна бригада. Срочно.
Он отпускает кнопку и возвращается ко мне так, будто мира вокруг больше не существует. Полагаю, мне нужно поблагодарить бога, что Гарри сегодня должен был заступить на смену.
— Помощь в пути, — говорит он без ноты дрожи в голосе, пока я пытаюсь осознать, что этот мужчина только что наизусть пересказал все мои беременные штучки. — Но ребенок, похоже, решил не ждать.
Как будто в подтверждение его слов меня пронзает такая боль, что я громко кричу, не сдерживаясь и не думая о приличиях. Гарри тут же склоняется надо мной и обхватывает мои плечи.
— Дыши. Вот так. Со мной. — он дышит медленно и глубоко, и я цепляюсь за этот ритм, как за спасательный круг. — Ты делаешь все правильно. Ты сильная. Слышишь?
Я хочу сказать, что не сильная. Что мне страшно. Что я не так представляла этот момент. И я совсем не хочу, чтобы он принимал мои роды, потому что… ну, потому что!
Но тело решает за меня снова и снова закручивая живот в тугой канат адской боли. Я теряюсь во времени, но стараюсь сконцентрироваться на размеренном счете, который Гарри шепчет мне на ухо. Мы переживаем около десяти схваток подряд. И я понимаю, что…
— Гарри… — выдыхаю я. — Я рожаю!
Лицо Гарри меняется. И снова это не страх, а сосредоточенность. Он опускается ниже, быстро, но осторожно. Сняв с меня обувь и новые джинсы для беременных, которые я купила только вчера, он раздвигает мои ноги и смотрит на меня.
— Хорошо. Лола, сейчас будет потуга. Когда скажу — тужься. Не раньше. Смотри на меня.
Я киваю, слезы катятся по щекам и тут же теряются в мокрых прядях волос. Пока я пытаюсь осознать, что мужчина, которого я знаю с детства, собирается посмотреть мне между ног и достать моего ребенка, Гарри снимает с себя куртку с футболкой и обрабатывает антисептиком руки по локоть.
Вау… это… либо я умерла и попала в рай, либо у Гарри охрененный пресс, как у моих книжных мужиков. А эти татуировки, украшающие грудь и руки? Матерь божья, проанализирую это, когда рожу.
— Сейчас. Давай.
Я кричу. Мир сужается до боли, дыхания и его голоса. Я тужусь, как будто от этого зависит вся вселенная. Наверное, так и есть.
— Отлично. Еще раз. Ты справляешься.
Я всхлипываю и сжимаю в ладони его руку, упирающуюся в сиденье рядом с моим бедром.
— Это так странно, — бормочу в истерике, когда потуга отступает на мгновение.
— Да, — в его голосе вдруг появляется что-то мягкое и теплое. — Не так я себе представлял… — он прочищает голос. — Не важно. Продолжай, Лолс.
Еще одна потуга, и вдруг все становится… иначе. Боль не исчезает, но отступает, словно уступает место чему-то большему.
— Хорошая девочка, — воркует он ласковым тоном, снимая тяжелый страх с моих плеч. — Еще чуть-чуть, Лола. Последний раз. Давай.
Я собираю в себе все — злость, одиночество, целый год страха и огромную любовь к моему сыну — и толкаю куда-то вперед.
И потом раздается крик.
Громкий. Настоящий. И живой.
Я задыхаюсь, не сразу понимая, что это не я.
— Он… — голос Гарри дрожит. Впервые в нем слышится что-то неуверенное и очень хрупкое. — Он родился.
Он осторожно поднимает маленькое, скользкое, теплое существо и кладет мне на грудь. Мой сын.
Только мой.
Я смотрю на него — сморщенного, красного, орущего на весь этот чертов снежный апрель — и вдруг чувствую, как что-то внутри меня окончательно встает на место.
— Привет, — шепчу я, прижимая его к себе. Мои слезы касаются его бархатных щек. — Я очень тебя ждала. Ты все-таки не послушал тетю Мию.
Он замолкает. Его пальчики сжимаются, цепляясь за мою кожу. Малыш такой теплый, несмотря на холод вокруг. Он такой… светлый, сияющий, как капля росы в утреннем весеннем солнце.
Гарри нависает рядом, весь в крови, покрывающей его кожу с мурашками, и смотрит на нас так, будто видит чудо.
— Ты справилась, — говорит он тихо. — Вы оба.
Вдалеке наконец раздаются сирены, а я поднимаю взгляд на человека, который первым взял моего сына на руки.
— Эйприл. Лео Эйприл Эванс.
Ведь нужно придерживаться пожарного календаря.
Глава 1. Гарри
Ноябрь
Я любил ее.
Я любил ее, когда мне было пять, а она только родилась. Это кажется немыслимым, но мое детское сердце чуть не выпрыгнуло из груди, когда я впервые увидел ее.
Я любил ее, когда мне исполнилось пятнадцать, а ей всего десять. Любовь тогда не имела плотских очертаний, а представляла собой нить, которая тянулась от моей души к ее.
Я любил ее в двадцать, когда в пятнадцать лет ее впервые поцеловал одноклассник.
Я любил ее в двадцать один, когда умерла мама, а она испекла кексы с черникой, потому что это, по ее словам, избавляет от боли хотя бы на два укуса.
Я любил ее в ее восемнадцать с влюбленным взглядом, направленным на моего друга.
Я любил ее в двадцать четыре, когда умер отец и мой мир рухнул, а она обняла меня так крепко, что невозможно было дышать.
Я любил ее в двадцать пять и в ее двадцатилетие, на которое подарил лимитированное издание ее любимой книги.
Я любил ее, когда первым увидел ее ребенка.
Я не помню дня, когда не любил ее.
— С днем рождения, Лолс, — шепчу я в волосы, пахнущие клубникой и сладостью детской присыпки. — Тебе уже двадцать четыре.
Я люблю ее в ее двадцать четыре, когда она все еще понятия не имеет о моих чувствах.
Наши объятия крепчают с каждой секундой, пока мои руки отказываются покидать плечи Лолы, а ее холодные ладони — мою талию.
— Спасибо, что пришел, — говорит она тихо.
Как будто я хоть раз пропустил ее день рождения. Хотя нет, один раз все же не смог прийти, потому что был прикован к больничной койке.
Между нами разливается тепло, и на мгновение я думаю, что это мое дурацкое сердце наконец-то разрывается к чертовой матери. Но нет, тепло разливается в буквальном смысле.
Лола ахает и резко отстраняется. Ее щеки покрываются нежно-розовым румянцем, соответствующим оттенку ее волос. Я опускаю взгляд и вижу на своей футболке небольшое мокрое пятно размером… с ее левую грудь.
— О боже, прости, — она проводит рукой по лицу, на котором отражаются следы недосыпа. — У Лео получился большой перерыв между кормлениями, и мои сиськи просто сходят с ума.
Я чувствую себя последним подонком, но ничего не могу поделать с тем, что мой член реагирует на то, что ее сиськи сходят с ума. Добавьте к этому мокрое пятно на ее цветастом платье, которое подчеркивает сосок, и я, черт возьми, мертв.
— Все сходят с ума при виде меня, Лолс, — улыбка растягивает мои губы. — Это нормально.
Она шлепает мне по плечу.
— Нет, не нормально, мы продолжаем попадать в эти странные ситуации, — стонет она. — Как будто нам мало того, что ты буквально достал из меня ребенка, поэтому нужно добавить еще и грудное молоко на твой дурацкий пресс.
— Тут я поспорю, — я толкаю ее плечом, когда мы идем по коридору в гостиную. — Мой пресс идеальный.
Она щипает меня за бок.
— Когда ты успел стать таким самодовольным?
— Я таким родился.
Она фыркает и убегает на второй этаж, чтобы, видимо, переодеться и справиться со своей грудью. Мой мозг заполняют образы того, как она сжимает ее в своих изящных пальцах, и я чуть не стону. Посмотрев в потолок и взяв себя в руки, вхожу в гостиную, уже заполненную людьми, которых я знаю всю свою жизнь.
— Дорогой, что с твоей футболкой? — спрашивает Элла Саммерс, ставшая мне второй мамой после того, как я остался без семьи. — Сколько раз я говорила, что не стоит ничего есть, когда ты уже одет? У вас, мужчин, проблемы с меткостью.
— О, Элла, — ухмыляется ее муж Рид, — у меня нет никаких трудностей с меткость.
