— Нет, нет, нет! — голос срывается, когда автомобиль мягко, но неотвратимо съезжает на обочину.
Глухой чавкающий звук не предвещает ничего хорошего. Машина дергается и замирает. Я жму на газ. Колеса крутятся впустую, разбрасывая грязь.
Еще раз. Ничего.
Снова и снова.
И машина все еще не двигается с места.
— Видимо, нужно было позволить твоей бабушке крестить меня более качественно, — бормочу я, опуская голову на руль.
Боль пронзает меня так резко, что из легких выбивает воздух. Я вскрикиваю и сгибаюсь пополам. Ремень безопасности впивается в живот, призывая отстегнуть его немедленно.
— Черт… — шепчу я, зажмуриваясь и нащупывая замок ремня. — Черт-черт-черт…
Снег усиливается, быстро превращая мир за лобовым стеклом в рождественский стеклянный шар. Я дрожащей рукой тянусь к телефону, но связи нет. Конечно, ее нет. На этом участке дороги всегда так.
— Только не сейчас… — дрожу я, чувствуя, как живот снова каменеет. — Ты слышал тетю Мию? Нам нельзя рожать еще три недели!
Я дышу, как учила меня Лили. Сбиваюсь. Снова дышу. Темный ужас расползается в моей груди.
Мне по-настоящему страшно. Не так, как было почти год назад, когда я узнала о беременности и поняла, что невинный поход в клуб обернулся серьезными последствиями, а иначе — глубже и холоднее. Страх остаться одной на этой дороге перекрывает все разумные мысли и знания о поведении во время схваток.
Так, без паники. Это маленький город, кто-то обязательно проедет мимо. Во Флэйминге невозможно остаться одному, потому что каждый здесь имеет врожденный талант совать нос в чужие дела.
Еще ни разу в жизни я так сильно не мечтала о том, чтобы чей-то нос засунулся именно в мою машину. Даже если это будет миссис Трент и десяток ее кошек.
Я кое-как выбираюсь из машины и опираюсь руками на мокрую крышу в приступе новой схватки. Живот вдруг каменеет так сильно, будто внутри меня кто-то медленно и безжалостно сжимает кулак. Воздуха не хватает. Я тяну его через нос, но он отказывается наполнять мои легкие.
Соберись, Шарлотта Грейс Эванс! Ты вот-вот станешь матерью, ты должна уметь дышать.
Я пытаюсь расслабиться и сделать новый вдох.
У меня получается. Схватка потихоньку начинает отпускать, но я не успеваю сделать и шага, как чуть не падаю на колени от спазма, окутывающего все тело. Я не чувствую ни ног, ни поясницы.
Я чувствую только гребаную боль.
Кто-то вообще подумывал мне сообщить, что роды похожи на сжигание ведьм в Средневековье? Или все решили умолчать об этом ради приличия?
Я наклоняюсь и упираюсь руками в колени, пока дождь со снегом продолжают безжалостно атаковать бедную беременную женщину. Неудивительно, что снег и дождь мужского рода. Ведь только мужчина может так легкомысленно относиться к женской боли.
Я медленно переставляю тяжелые ноги в сторону ранчо. Может, мне удастся дойти до дома Локвудов, ведь это совсем недалеко. Бросив взгляд через плечо, понимаю, что мне удалось сделать лишь два шага от машины, хотя по ощущениям за спиной уже пара миль.
Я кричу в небо от злости и боли, мечтая, чтобы кто-то в этом чертовом городе наконец-то проехал по этой дороге. Почему когда я впервые напилась в местном баре, собралась целая коалиция, задокументировавшая этот момент, а когда я рожаю — весь город вымер?
Эй, жители, у меня для вас охренеть какая сплетня. Я скоро рожу на обочине дороги ребенка, который был зачат в грязном туалете клуба Миссулы.
В конце дороги, как свет в конце тоннеля, вспыхивают яркие и живые фары. Они вырастают и становятся все ближе и ближе, будто ответ на мою немую мольбу. Машина, которую я безошибочно узнаю, останавливается прямо передо мной.
Дверь хлопает. Доносятся шаги по грязи и мокрому снегу.
— Лола!
Я всхлипываю, даже не пытаясь вытереть слезы и поднять голову.
— Гарри…
— Машину занесло? — коротко спрашивает он, уже все понимая и приседая передо мной на корточки, чтобы поймать мой взгляд.
Я киваю.
По его куртке скатываются капли, а волосы цвета жженой карамели намокают, темнея от дождя. Его взгляд сосредоточенный и слишком спокойный для ситуации.
— Хорошо, — говорит он ровно. — Посмотри на меня.
— Я… — меня накрывает новая схватка, и я сжимаю его рукав до боли в пальцах. — Кажется, я рожаю.
Он крепко и уверенно сжимает мои пальцы в ответ.
— Вижу, — говорит он снова, ничуть не испугавшись, когда у меня отходят воды. — Я умею принимать роды.
Мои глаза расширяются.
— Ты умеешь что? — мой голос срывается на смешок, истеричный и неверящий.
— Принимать роды, — повторяет Гарри уже жестче. — Может быть, я и был бесполезен последний год, — его голос впервые слабеет, но он быстро вновь становится серьезным. — Но я спасатель, Лола. Я принимал роды дважды. И сейчас мы с тобой сделаем это еще раз.
Он быстро оглядывается по сторонам, пытаясь, кажется, попросить совета у дороги, канавы и моей застрявшей машины. Снег с дождем продолжают лупить по нам безо всякой жалости.
— В свою машину ты не сядешь, — решает он. — Там тесно.
Он чуть ли не одним движением поднимает меня на руки и быстро идет к своему пикапу, припаркованному на твердом участке дороги. Гарри открывает заднюю дверь, ставит меня на ноги и крепко держит за руку.
— Сможешь постоять пару минут? — его глаза смотрят на меня так уверенно, что я могу лишь кивнуть, хотя ноги совсем ватные. — Тебе нельзя садиться после того, как отошли воды.
Я снова киваю и проглатываю комок в горле, пока слезы стекают по моим щекам.
Гарри двигается к багажнику, но мои ледяные пальцы обвиваются вокруг его татуированного запястья со шрамами от ожогов.
— Я не могу потерять его, Гарри, — мой голос ломается, и я дрожу всем телом. — Пожалуйста, не позволь мне потерять его.
Слезы струятся по щекам от острого, как кинжал, страха, пронзающего сердце. Мое сердце, полное любви к ребенку, от которого избавилась бы любая здравомыслящая женщина.
Но я люблю жизнь, и я не здравомыслящая, раз не смогла. Этот ребенок — мой шанс на жизнь, полную красок и смеха. На жизнь, где у меня будет цель, а не только мечты.
Гарри обхватывает мои щеки огрубевшими горячими ладонями, и, боже… в его глазах нет ни грамма паники.
— Я клянусь своей жизнью, что ты не потеряешь его.
И я верю ему так, как никому не верила за всю свою жизнь.
Гарри достает из багажника аптечку и необходимые вещи: плед, пару полотенец и бутылку чистой воды. Его движения отточенные, почти автоматические.
— Лола, смотри на меня, — он снова ловит мой взгляд, когда аккуратно усаживает на сиденье. — Схватки через сколько?
— Я… — пытаюсь вспомнить цифры, но боль смывает их, как вода мел. — Часто. Очень часто.
Он кивает. Одним движением достает из нагрудного кармана рацию и зажимает кнопку.
— Диспетчер, это Гаррисон Эшфорд. Преждевременные роды. Женщина, двадцать три года. Срок — тридцать семь недель, укороченная шейка матки, резус-конфликт и низкое предлежание плода. Мы на старой дороге у мельницы. Нужна бригада. Срочно.
Он отпускает кнопку и возвращается ко мне так, будто мира вокруг больше не существует. Полагаю, мне нужно поблагодарить бога, что Гарри сегодня должен был заступить на смену.
— Помощь в пути, — говорит он без ноты дрожи в голосе, пока я пытаюсь осознать, что этот мужчина только что наизусть пересказал все мои беременные штучки. — Но ребенок, похоже, решил не ждать.
Как будто в подтверждение его слов меня пронзает такая боль, что я громко кричу, не сдерживаясь и не думая о приличиях. Гарри тут же склоняется надо мной и обхватывает мои плечи.
— Дыши. Вот так. Со мной. — он дышит медленно и глубоко, и я цепляюсь за этот ритм, как за спасательный круг. — Ты делаешь все правильно. Ты сильная. Слышишь?
Я хочу сказать, что не сильная. Что мне страшно. Что я не так представляла этот момент. И я совсем не хочу, чтобы он принимал мои роды, потому что… ну, потому что!
Но тело решает за меня снова и снова закручивая живот в тугой канат адской боли. Я теряюсь во времени, но стараюсь сконцентрироваться на размеренном счете, который Гарри шепчет мне на ухо. Мы переживаем около десяти схваток подряд. И я понимаю, что…
— Гарри… — выдыхаю я. — Я рожаю!
Лицо Гарри меняется. И снова это не страх, а сосредоточенность. Он опускается ниже, быстро, но осторожно. Сняв с меня обувь и новые джинсы для беременных, которые я купила только вчера, он раздвигает мои ноги и смотрит на меня.
— Хорошо. Лола, сейчас будет потуга. Когда скажу — тужься. Не раньше. Смотри на меня.
Я киваю, слезы катятся по щекам и тут же теряются в мокрых прядях волос. Пока я пытаюсь осознать, что мужчина, которого я знаю с детства, собирается посмотреть мне между ног и достать моего ребенка, Гарри снимает с себя куртку с футболкой и обрабатывает антисептиком руки по локоть.
Вау… это… либо я умерла и попала в рай, либо у Гарри охрененный пресс, как у моих книжных мужиков. А эти татуировки, украшающие грудь и руки? Матерь божья, проанализирую это, когда рожу.
— Сейчас. Давай.
Я кричу. Мир сужается до боли, дыхания и его голоса. Я тужусь, как будто от этого зависит вся вселенная. Наверное, так и есть.
— Отлично. Еще раз. Ты справляешься.
Я всхлипываю и сжимаю в ладони его руку, упирающуюся в сиденье рядом с моим бедром.
— Это так странно, — бормочу в истерике, когда потуга отступает на мгновение.
— Да, — в его голосе вдруг появляется что-то мягкое и теплое. — Не так я себе представлял… — он прочищает голос. — Не важно. Продолжай, Лолс.
Еще одна потуга, и вдруг все становится… иначе. Боль не исчезает, но отступает, словно уступает место чему-то большему.
— Хорошая девочка, — воркует он ласковым тоном, снимая тяжелый страх с моих плеч. — Еще чуть-чуть, Лола. Последний раз. Давай.
Я собираю в себе все — злость, одиночество, целый год страха и огромную любовь к моему сыну — и толкаю куда-то вперед.
И потом раздается крик.
Громкий. Настоящий. И живой.
Я задыхаюсь, не сразу понимая, что это не я.
— Он… — голос Гарри дрожит. Впервые в нем слышится что-то неуверенное и очень хрупкое. — Он родился.
Он осторожно поднимает маленькое, скользкое, теплое существо и кладет мне на грудь. Мой сын.
Только мой.
Я смотрю на него — сморщенного, красного, орущего на весь этот чертов снежный апрель — и вдруг чувствую, как что-то внутри меня окончательно встает на место.
— Привет, — шепчу я, прижимая его к себе. Мои слезы касаются его бархатных щек. — Я очень тебя ждала. Ты все-таки не послушал тетю Мию.
Он замолкает. Его пальчики сжимаются, цепляясь за мою кожу. Малыш такой теплый, несмотря на холод вокруг. Он такой… светлый, сияющий, как капля росы в утреннем весеннем солнце.
Гарри нависает рядом, весь в крови, покрывающей его кожу с мурашками, и смотрит на нас так, будто видит чудо.
— Ты справилась, — говорит он тихо. — Вы оба.
Вдалеке наконец раздаются сирены, а я поднимаю взгляд на человека, который первым взял моего сына на руки.
— Эйприл. Лео Эйприл Эванс.
Ведь нужно придерживаться пожарного календаря.
Глава 1. Гарри
Ноябрь
Я любил ее.
Я любил ее, когда мне было пять, а она только родилась. Это кажется немыслимым, но мое детское сердце чуть не выпрыгнуло из груди, когда я впервые увидел ее.
Я любил ее, когда мне исполнилось пятнадцать, а ей всего десять. Любовь тогда не имела плотских очертаний, а представляла собой нить, которая тянулась от моей души к ее.
Я любил ее в двадцать, когда в пятнадцать лет ее впервые поцеловал одноклассник.
