Я любил ее в двадцать один, когда умерла мама, а она испекла кексы с черникой, потому что это, по ее словам, избавляет от боли хотя бы на два укуса.
Я любил ее в ее восемнадцать с влюбленным взглядом, направленным на моего друга.
Я любил ее в двадцать четыре, когда умер отец и мой мир рухнул, а она обняла меня так крепко, что невозможно было дышать.
Я любил ее в двадцать пять и в ее двадцатилетие, на которое подарил лимитированное издание ее любимой книги.
Я любил ее, когда первым увидел ее ребенка.
Я не помню дня, когда не любил ее.
— С днем рождения, Лолс, — шепчу я в волосы, пахнущие клубникой и сладостью детской присыпки. — Тебе уже двадцать четыре.
Я люблю ее в ее двадцать четыре, когда она все еще понятия не имеет о моих чувствах.
Наши объятия крепчают с каждой секундой, пока мои руки отказываются покидать плечи Лолы, а ее холодные ладони — мою талию.
— Спасибо, что пришел, — говорит она тихо.
Как будто я хоть раз пропустил ее день рождения. Хотя нет, один раз все же не смог прийти, потому что был прикован к больничной койке.
Между нами разливается тепло, и на мгновение я думаю, что это мое дурацкое сердце наконец-то разрывается к чертовой матери. Но нет, тепло разливается в буквальном смысле.
Лола ахает и резко отстраняется. Ее щеки покрываются нежно-розовым румянцем, соответствующим оттенку ее волос. Я опускаю взгляд и вижу на своей футболке небольшое мокрое пятно размером… с ее левую грудь.
— О боже, прости, — она проводит рукой по лицу, на котором отражаются следы недосыпа. — У Лео получился большой перерыв между кормлениями, и мои сиськи просто сходят с ума.
Я чувствую себя последним подонком, но ничего не могу поделать с тем, что мой член реагирует на то, что ее сиськи сходят с ума. Добавьте к этому мокрое пятно на ее цветастом платье, которое подчеркивает сосок, и я, черт возьми, мертв.
— Все сходят с ума при виде меня, Лолс, — улыбка растягивает мои губы. — Это нормально.
Она шлепает мне по плечу.
— Нет, не нормально, мы продолжаем попадать в эти странные ситуации, — стонет она. — Как будто нам мало того, что ты буквально достал из меня ребенка, поэтому нужно добавить еще и грудное молоко на твой дурацкий пресс.
— Тут я поспорю, — я толкаю ее плечом, когда мы идем по коридору в гостиную. — Мой пресс идеальный.
Она щипает меня за бок.
— Когда ты успел стать таким самодовольным?
— Я таким родился.
Она фыркает и убегает на второй этаж, чтобы, видимо, переодеться и справиться со своей грудью. Мой мозг заполняют образы того, как она сжимает ее в своих изящных пальцах, и я чуть не стону. Посмотрев в потолок и взяв себя в руки, вхожу в гостиную, уже заполненную людьми, которых я знаю всю свою жизнь.
— Дорогой, что с твоей футболкой? — спрашивает Элла Саммерс, ставшая мне второй мамой после того, как я остался без семьи. — Сколько раз я говорила, что не стоит ничего есть, когда ты уже одет? У вас, мужчин, проблемы с меткостью.
— О, Элла, — ухмыляется ее муж Рид, — у меня нет никаких трудностей с меткость.
Он обводит рукой своих детей, которые разражаются стонами и рвотными позывами.
— Рид! — ахает Элла.
Я целую ее в щеку, а потом обнимаю Рида. Эти двое могут быть очень, очень странными, но то, как они любят своих детей и меня, сводит все их причуды на нет.
— Когда-нибудь настанет день, когда моя семья станет нормальной, — заключает Марк, откидываясь на спинку дивана.
— Верь в это, — ухмыляется мой лучший друг Томас, поглаживая бедро своей жены Джеммы, уютно расположившейся у него на коленях.
Эта гостиная слишком мала для всех людей, собравшихся в ней, но мне все же удается найти одинокий табурет рядом с родителями Лолы.
— Где наша девочка? — спрашивает ее отец, Джеймс Эванс. Он единственный, кто одет в костюм-тройку. Обычно он надевает его на официальные мероприятия, потому что должность мэра Флэйминга требует этого. Но, думаю, день рождения дочери тоже входит в число самых главных торжеств в жизни отца.
— Она… — я опускаю взгляд на пятно грудного молока на своей футболке. — Пошла к Лео.
— Этот товарищ спит уже три часа, — кивает ее мама, Руби. — Пора вставать, иначе ночью он опять устроит ей ад.
Как раз в этот момент в широком дверном проеме появляется «наша девочка» в новом платье с васильковым принтом. Одной рукой она держит Лео, уютно устроившегося на бедре и склонившего голову на ее плечо.
Боже, она прекрасна.
У меня, как и всегда, пересыхает во рту, когда я отмечаю изящные ключицы и шею с бледными веснушками, все еще сохранившими тепло ушедшего лета. Стройные ноги с тремя шрамами на колене, оставшимися после того, как в одиннадцать лет она упала с лошади. Васильковый цвет платья подчеркивает ее ярко-зеленые глаза, превращая эту девушку в богиню лета.
Лео сонно моргает и тянется своей пухлой ручкой к ее декольте. Лола успевает перехватить его ладошку до того, как он сожмет грудь.
— Ты только что поел, мистер. Имей совесть.
— Он истинный мужчина, милая, — говорит Руби, делая глоток шампанского.
— Согласна, — кивает Делайла, мама Нила. — Алан до сих пор не имеет совести.
Раздается новая череда ругательств от детей, которые давно не дети, и ворчание Нила:
— Вы можете хоть раз быть не такими неловкими?
— Что естественно, то не безобразно, сынок, — отец похлопывает его по плечу.
Лола опускает Лео на детский игровой коврик посреди гостиной, где Лили играет со своей дочерью Джулией. У них парный наряд, состоящий из розовых платьев.
Джулии уже больше года, поэтому неуверенными шагами она ковыляет к Лео и вцепляется в его светлые вьющиеся волосы.
Мы все шипим, представляя, как это неприятно.
— Джулия Саммерс! — Марк строго, но с нежностью смотрит на дочь. — Ты не можешь постоянно таскать его за волосы.
Лили хихикает и пытается освободить из мертвой хватки Джулии волосы Лео, который, к счастью, сохраняет спокойствие лабрадора.
— Она просто всегда берет дело в свои руки.
— Вся в мать, — хмыкает Марк.
Лола опускается на пол рядом с детским ковром, и ее спина оказывается прямо передо мной. Я ощущаю аромат ее духов, вызывающий мурашки по всему телу. Мягкий изгиб лопаток манит меня провести по ним кончиками пальцев, но, как и всегда, я сжимаю руку в кулак и отвожу взгляд.
К черту мою жизнь.
— Боже, почему я родилась в ноябре? Мам, ты не могла выбрать не такой дождливый месяц? Мы даже не можем выйти на улицу, потому что нас сдует ветром.
— Не то чтобы я могла повлиять на день твоего рождения, тебе ли не знать, — усмехается Руби.
Лола фыркает от смеха.
— Верно.
Я потираю челюсть, стараясь скрыть широкую улыбку. День родов Лолы отпечатался в моей памяти так ярко, поэтому теперь я не уверен, что его что-нибудь переплюнет.
Я ни разу в жизни не испытывал такого ледяного страха. Даже огонь, лижущий кожу, не пугал меня так сильно, как маленькая жизнь, появившаяся на свет в тот день. Ответственность за жизнь Лолы и Лео лежала в моих руках, и все, что я мог делать, — это всем своим существом добиваться того, чтобы они оба были здоровы.
До сих пор, каждый раз, когда я смотрю на Лео, перед глазами всплывает картина, как четкая фотография, на которой в моих руках оказалось теплое, живое и такое маленькое существо.
Прошло семь месяцев, а сердце не перестает замирать, когда этот ребенок смотрит на меня таким же, но, может быть, более осознанным взглядом, как когда мы впервые встретились.
В череде шумных разговоров и тостов за здоровье и терпение Лолы я забываю о ноющем чувстве тревоги, преследующем меня с того момента, как я вышел из комы. Спустя больше года мое тело все еще не мое. Такое ощущение, что за месяцы комы моя душа поселилась совсем в другом организме.
Организме, который не слушается. Организме, где все органы чувств обострены. Организме, который мне пришлось заново настраивать, как новый смартфон.
Неожиданный стук в дверь заставляет лопатки Лолы напрячься.
— Кто это?
Она опирается на руку и встает, оглядывая присутствующих, словно пересчитывая всех, чтобы убедиться, что все близкие ей люди на своих местах. Пожав плечами, она уходит, и спустя пару минут из прихожей доносятся визги, крики и сопливые шмыганья носом.
— Не могу поверить, Мия! — верещит Лола. — У тебя разгар учебы!
Взгляд ловит подергивание ноги Нила, как только он слышит это имя. Его лицо превращается в нечитаемую маску, а рука крепко сжимает стакан с виски.
— У моей самой лучшей, самой сексуальной подружки с огромными сиськами день рождения!
— Мои сиськи не такие уж огромные.
Ага, расскажите мне.
С того момента, как Лола забеременела, они увеличились вдвое, а после родов стали еще больше. Я бы не сказал, что они огромные, скорее… красивые и созданные для моих рук. Такие красивые, что приходили ко мне во снах больше раз, чем хотелось бы признать.
И вот опять все свелось к ее груди.
— Я правильно понимаю, что они… — откашливается Томас.
— Меряются сиськами? — подсказывает Люк, самый младший и самый беспардонный член семьи Саммерс.
— Да, именно это они делают, — кивает Джемма, хихикая.
— Твои больше! — ахает Лола.
— У наших девочек просто нет комплексов, — отмахивается Руби, поднимая бокал в сторону Эллы. — Это прекрасно.
В чем-то я с ней согласен, однако… у всех есть комплексы. Просто ее дочь очень умело их скрывает. Я не думаю, что хоть один человек в этой комнате, несмотря на любовь к Лоле, знает, что именно терзает ее изнутри. Ведь вечная улыбка и целый вагон неловких ситуаций, в которые она постоянно попадает, не дают никому увидеть настоящую Шарлотту Грейс Эванс.
Это не значит, что внутренний мир этой женщины известен мне больше, чем остальным. Просто… я не могу это объяснить.
Даже если Лола не чувствует связи между нами, ее чувствую я. И всегда знаю, что ее тревожит, что у нее болит и что не дает ей спать по ночам. Может, у меня нет ясных и четких ответов на некоторые вопросы и тайны, но иногда мне достаточно просто взглянуть на нее, чтобы понять, что что-то не так.
В гостиную влетают Мия и Лола, держась за руки.
— Вы не поверите, кто приехал! — восторг озаряет лицо Лолы, отчего ее глаза становятся еще ярче.
— Поверим, — кивает Марк. — Она же буквально стоит в одной комнате с нами.
Моя грудь вибрирует от смеха. Сухой юмор Марка иногда очень освежает.
— Фу, все такой же скучный, — ворчит Мия, целуя в щеки родителей и всех своих братьев.
— Тебя не было три месяца, вряд ли Марк резко станет лучиком счастья, — добавляет Люк.
— Он такой только с Лили, — говорю я, беря бутылку пива, которую мне протягивает Лола.
Наши пальцы соприкасаются на долю секунды, может, меньше, но я успеваю задержать дыхание, как какой-то подросток. Лола же даже не обращает внимания на это электричество, чуть не взрывающее бутылку пива, и улыбается Мие.
— Как тебе удалось приехать? Ты говорила, что этот семестр будет напряженным.
— Так и есть, — тяжело вздыхает Мия, опускаясь на детский коврик и заключая Лео в крепкие объятия, сопровождаемые звонкими чмоканьями в щеки. — Ого, парень, ты стал таким большим! Уверена, в следующий раз, когда я приеду, мы сможем отправиться в бар.
— Ты не поведешь моего ребенка в бар.
— Если только ты не соизволишь вернуться спустя лет двадцать, — хмыкает Нил, делая глоток виски.
Его глаза встречаются с разъяренным взглядом Мии поверх бокала.
— А я вижу, палка у кого-то в заднице сидит все так же глубоко.
— Правда? — Нил прикладывает руку к груди. — Как я счастлив, что ты призналась в своем недуге.
Люк присвистывает, а Марк протягивает ногу и пинает Нила.
Динамика между Нилом и Мией действительно кардинально изменилась с того момента, как Мия уехала учиться в Нью-Йорк. Причин этого никто не знает, но теперь они больше похожи на кошку с собакой, чем на лучших друзей, которыми всегда были.
— Не ссорьтесь, дети, — Делайла выступает миротворцем. — Давайте дружно отпразднуем день Лолы.
— Да, — хлопает в ладоши Лола. — Я жду свои подарки и торт!
