— Ага.
Мы стоим в тишине секунд десять.
— Ну, — наконец говорит Томас, — хорошие новости?
— Удиви меня, — отвечаю я сквозь зубы, злясь на самого себя.
— Теперь ты официально владелец уникального архитектурного объекта. Можно брать деньги за экскурсии.
Я выдыхаю и провожу ладонью по лицу.
— Это не смешно.
Я обхожу дом, осматривая линию фундамента. Там, где снег таял быстрее всего, грунт явно размыло, а сваи, думаю, давным-давно дышат на ладан.
— Как думаешь, сколько это будет стоить? — спрашиваю я, не оборачиваясь.
— Дороже, чем твой новый гриль. Дешевле, чем полная реконструкция.
Я облокачиваюсь на перила веранды. И они… наклоняются вместе со мной.
— Черт.
Меган подпрыгивает на ступеньках, они тихо скрипят под углом, который мне совсем не нравится. Как я не замечал всего этого?
Я снова отступаю и смотрю на дом, будто он магическим образом должен выпрямиться. Но, что логично, ничего не происходит. Он все так же склонен на одну сторону.
Сейчас это все совсем не вовремя.
Мне нужно сконцентрироваться на работе — только-только Марк начал позволять мне регулярно выезжать на вызовы, а не просиживаться в части. Я не могу взять отпуск.
И черт, где я вообще буду жить, пока будут ремонтировать дом, неожиданно ставший образцом средневекового романского искусства?
Я делаю круговое движение рукой и тяжело вздыхаю.
— С этим явно нужно что-то делать.
— Да, отрицать точно не стоит.
— Я не отрицал.
— Ты только что спорил с уровнем.
Я молчу, ведь он прав.
— Слушай, — уже спокойнее говорит Томас, — это не катастрофа. Такое часто случается, и специалисты по фундаменту давно научились поднимать дома без риска. Дом не развалится за ночь. Мы не в фильме ужасов.
— В фильмах ужасов они, наоборот, стоят до тех пор, пока там не заведется какая-нибудь нечисть в подвале.
— Ты, кстати, проверял подвал после больницы? Вдруг…
— Ты идиот? — спрашиваю я, но мои плечи дергаются от рвущегося смеха.
Томас заносит руку, чтобы хлопнуть меня по плечу, но опускает ее, вспомнив, что моя тактильность в последние годы оставляет желать лучшего.
— Ты не один. Мы разберемся.
И почему-то именно эта фраза звучит крепче любого фундамента.
Я невольно усмехаюсь, зная, что действительно не один… просто почему иногда кажется, что все в моей жизни так же наклонено, как и дом передо мной? Мое тело все еще регулярно сводит судорогами, фантомные боли — каждую ночь по расписанию, профессия, которой я посвятил годы, возможно, и вовсе больше не моя судьба, а женщина, от которой я без ума… Боже, даже не хочу продолжать.
Меган вдруг с энтузиазмом вонзает лапы в мягкую землю у стены и начинает копать.
— Нет! — одновременно орем мы с Томасом.
Фокс, конечно же, воспринимает это как приглашение к вечеринке и присоединяется.
Грязь летит в разные стороны.
— Девочки! — я подбегаю, хватаю собак за ошейники и оттаскиваю. — Мы и так скоро станем бездомными, не ускоряйте процесс.
— Почему ты станешь бездомным?
Я поворачиваюсь к Томасу, все еще удерживая Меган и Фокс. Поврежденная кожа на моей спине неприятно натягивается, когда собаки тащат меня в разные стороны.
— Возможно, потому что я не смогу жить в летающем доме, когда его поднимут, чтобы залить новый фундамент?
Томас сжимает губы, чтобы не расхохотаться, но все же берет себя в руки.
— Я не имел в виду буквально, — он качает головой. — Я хотел сказать, что ты можешь жить у меня столько, сколько потребуется, пока здесь будут вестись работы. Тем более Меган и Фокс не придется привыкать.
В последнем он прав. Девочки жили с Томасом все то время, что я путешествовал где-то между раем и адом, пытаясь вернуться в свое тело и открыть чертовы глаза.
Но…
— Я не могу жить в твоем доме.
— И почему же? — хмыкает он, скрещивая руки на груди.
— Потому что твой дом — это твой дом.
— Слава богу, ты не адвокат, потому что у тебя явные проблемы с вескими аргументами, — он вздыхает. — Мы все равно живем в доме Джеммы, так что это не доставит ни мне, ни ей никаких неудобств. Ты переезжаешь ко мне и точка.
Я обдумываю его предложение. Привычная волна злости и самоуничтожения пытается накрыть меня как цунами, но я пресекаю ее раньше, чем она успевает добраться до меня и напомнить, что все в моей жизни теперь наперекосяк.
Мне не нравится, что я ощущаю себя вечной девицей в беде, которой все пытаются помочь.
Сначала — в период реабилитации, когда каждый считал своим долгом пожалеть меня. Затем — в месяцы, когда я пытался восстановиться на службе и наконец-то принести пользу. Теперь я еще и планирую стать бездомным. Просто замечательно.
— Хорошо, спасибо, — наконец выдыхаю я, не глядя Томасу в глаза.
Я не хочу видеть искру жалости, которую он хоть и пытается скрыть, но она всегда там есть.
Я смотрю на веранду, где отец курил трубку. На кухонное окно, из которого мама махала мне, когда я уходил на службу. На ту стену, у которой однажды сидел, когда впервые не успел спасти человека на вызове.
Этот дом хранит в себе слишком много воспоминаний, чтобы легкомысленно относится к тому, что ему требуется ремонт. Возможно, где-то в своих мечтах, спрятанных глубоко в душе, мне бы даже хотелось… иметь свою семью именно в этом доме.
— Он не рухнет, — вдруг говорит Томас, словно прочитав мои мысли.
— Откуда ты знаешь?
— Потому что если бы он собирался рухнуть, он бы сделал это в момент, когда ты внутри и без страховки. Это было бы более драматично.
И как тут поспорить?
Глава 4. Лола
Я собираю волосы в высокий хвост, натягиваю леггинсы, которые обещали эффект пуш-ап и «второй кожи» (наглая ложь), и надеваю на уши спортивную повязку цвета розового зефира.
Ветер все еще кусается, а мне ни в коем случае нельзя болеть. Любой кашель или насморк с грудным ребенком на руках приравнивается к прохождению девяти кругов ада. Про температуру я вообще молчу.
Лео внимательно наблюдает за мной из своей спортивной колесницы, как строгий тренер, оценивающий форму. Я натягиваю на него новую шапочку кофейного цвета с маленькими ушками, как у медвежонка.
— Ох, Лео, мама сегодня так облажалась, — продолжаю причитать, вспоминая свое утреннее фиаско. — Но ничего, сейчас мы побегаем, и жизнь наладится, верно?
Ведь у всех этих мам в интернете всегда все замечательно. Они бегают по утрам с идеально спящими младенцами в коляске, улыбаются в камеру с сияющей кожей, будто проспали часов восемь без пробуждений, а не сорок минут. Их леггинсы не впиваются в бока, волосы лежат так, словно они успели уложить их с утра пораньше, а не завязать резинкой за доллар из отдела у кассы.
Их дети не орут.
Не плюются морковкой.
У них идеальная кухня с сияющей техникой из нержавеющей стали и совсем нет отпечатков ладоней на зеркалах и холодильнике. Видимо, эти мамы успевают готовить, когда дети спят, а не ползают под ногами, когда они переворачивают панкейки. А еще их малыши не стягивают с них штаны, пытаясь овладеть навыком ходьбы, пока они моют посуду.
Я толкаю коляску к выходу и мысленно представляю, как кто-нибудь фотографирует нас со стороны. Ведь всех этих интернет-мам всегда кто-то фотографирует на пешеходном переходе.
Фильтр: «Вдохновение». Подпись: «Быть мамой — это счастье». В реальности — я уже вспотела, хотя еще даже не начала бежать.
Когда мы выходим на улицу, Флэйминг встречает нас запахом сырой земли и булочек с корицей, которые уже успела испечь моя соседка Линда. Мать двоих детей, к слову.
А что успела сегодня я? О, разослать всем фотографию своей задницы.
Я щелкаю тормоз на коляске, проверяю ремни — дважды — и начинаю легкий бег. Лео подпрыгивает на кочках, широко раскрывая глаза, будто мы бежим не по тротуару, а по сафари-парку.
— Это называется кардио, малыш, — пыхчу я. — Полезно для сердца. И для психики.
Прохладный воздух сковывает дыхание, напоминая, что весна в Монтане — это когда солнце светит так, будто на дворе июль, а ветер хлещет по щекам, как в январе.
Мы пробегаем через всю нашу улицу, и я понимаю, что в глазах уже темнеет, хотя не прошло и десяти минут. Минуя дом почтальонши Глории, которая зачем-то поливает клумбу, на которой только-только растаял снег, я выбегаю на соседнюю улицу, а мне в спину звучит:
— Доброе утро, Лола! — кричит она так, будто находится на другом конце штата.
— Доброе! — машу я, стараясь выглядеть человеком, который любит бег.
Мимо проезжает пикап с подростками в кузове. Один из них поднимает кулак в воздух:
— Вперед, мэм! У вас отличная задница для мамочки!
О боже, они видели мое фото? Или они просто невоспитанные жертвы пубертата? Или у меня и правда отличная задница… для мамочки? Что это вообще значит? И когда я стала «мэм»?
Неужели я больше не Лола и не женщина? Я давно поняла, что уже давно не та, кто когда-то танцевала на барной стойке «Пей или уходи» после трех маргарит, но…
Я же не только мама, верно?
Я ускоряюсь, будто могу убежать от этого осознания.
Правда, мое тело явно не подписывалось на такие драматичные рывки. Поясница возмущенно ноет, а сустав в бедре щелкает так выразительно, словно аплодирует моим амбициям. Поблагодарим за это роды. Их подарки продолжают радовать меня каждый день.
Мы выбегаем на Мейн-стрит и вынужденно останавливаемся у светофора, который, судя по всему, работает в зависимости от настроения и атмосферного давления. Он то мигает желтым, то внезапно гаснет, то включает сразу все цвета, будто пытается устроить дискотеку на главной улице города.
Перед пешеходным переходом тормозит пикап мистера Грега, соседа Лили. Он великодушно машет мне рукой, пропуская, несмотря на красный свет.
— Спасибо! — улыбаюсь я и перебегаю дорогу, толкая коляску.
Совершенно случайно я бросаю взгляд на лобовое стекло. И замираю. Из-под приборной панели со стороны руля медленно поднимается… голова миссис Трент. Ее волосы цвета фуксии растрепаны, а малиновая помада смазана.
Я моргаю.
Она тоже моргает.
Мы смотрим друг на друга через стекло, и в этот момент мне хочется официально лишить себя зрения.
Она что…
Нет.
Нет-нет-нет.
Я не хочу знать, что ее голова делала в районе ширинки мистера Грега. Просто не хочу. Я резко отворачиваюсь и продолжаю бежать, стараясь вытеснить из головы любые сцены с участием этих двоих.
Флэйминг — маленький город, и иногда я бы не отказалась, чтобы даже в пикапах были шторки.
— Видишь, Лео, — пыхчу я, ускоряясь, — вот почему нам нельзя останавливаться. Никогда.
Остается надеяться, что совесть миссис Трент проснется и она сохранит фотографию моей задницы в тайне так же, как и я сохраню ее… да что бы там они ни делали.
Мы пробегаем мимо пожарной части. Ворота закрыты, но я все равно бросаю взгляд, потому что сердце делает странный скачок. Я все еще не разобралась в неуместных кульбитах в животе и с ускоренным пульсом при мысли о пожарном, с которым за последние несколько лет у меня возникла связь.
Лео начинает ерзать. Потом хныкать. И, в конце концов, переходить в режим сирены.
