Я поднимаю голову.
Гарри.
Он держит одной рукой коляску, а другой прижимает Лео к себе, будто так и должно быть. Мой сын уже не кричит. Он внимательно изучает лицо Гарри, держась пухлой ладошкой за воротник его худи.
Господи, храни этого мужчину.
Глава 5. Лола
Интересно, меня лишат родительских прав прямо сейчас или повременят, чтобы сохранить интригу?
Я хватаюсь за грудь, ведь иначе упаду прямо здесь. Колени так дрожат, что приходится удерживать себя в вертикальном положении силой воли.
— Он решил остаться в отделе с печеньем у кассы, — говорит Гарри тихо, наблюдая за моим приступом паники. — Похоже, выбирал между овсяным и шоколадным.
— Я… я оставила его… — голос дрожит, а холод в теле сменяется резким жаром. То ли от стыда, то ли от нервного срыва, к которому я лечу быстрее, чем космический корабль.
Гарри смотрит на меня внимательно, но без упрека.
— Ты просто оставила его присмотреть за сладостями.
— Ты был в магазине? — шепчу я, пытаясь успокоиться. Из глаз рвутся слезы, которые становится сдерживать все сложнее.
Я готова разрыдаться. Ну что я за мать? Как можно забыть собственного ребенка?
— Только вошел, когда ты вылетела из него, как из ада, — уголок его губ дергается. — Сначала я подумал, что Лео остался с твоими родителями, но потом…
— Ты услышал, как он плачет, — закрываю глаза. — Я ужасная мать. Почему никто не позвал меня? Или все подумали, что я решила его бросить? Наверное, уже набирают номер службы опеки. Как думаешь, мне стоит…
— Остановись.
Гарри одной рукой берет меня за плечо, и мир перестает рассыпаться. Его пальцы твердые, как якоря, брошенные в бушующую воду. Он не встряхивает меня, лишь удерживает и заземляет мой разум.
Его ладонь скользит выше. Пальцы мягко касаются моей челюсти, приподнимают подбородок.
— Посмотри на меня, — говорит он тихо.
И я поднимаю глаза.
В его взгляде нет ни упрека, ни жалости. Только сосредоточенное спокойствие, которым при желании можно накрыться, как одеялом в холодную ночь. Его большой палец едва касается кожи под ухом, там, где пульс выдает меня с головой.
— Дыши.
И почему-то именно в этот момент воздух снова находит дорогу в легкие.
— Твое сердце стучит так громко, что его слышит даже охранник Отис в библиотеке.
— Он глухой, — задыхаясь, выдавливаю я.
Гарри смотрит на меня с выражением «в этом и суть», а потом становится серьезнее.
— Все подумали, что ты пошла относить пакеты в машину. Они развлекали Лео и даже спорили, на кого он больше похож — на тебя или на какого-то таинственного серфера из Калифорнии.
— У нас в радиусе пятисот миль нет серферов. И я не спала с серфером.
— Ну, они же этого не знают, — подмигивает он.
Я глубоко вдыхаю. Адреналин медленно отступает. Слезы все-таки вырываются и скатываются по щекам. Я тянусь к Лео, а Гарри без колебаний передает его мне.
Я прижимаю сына к груди так крепко, что он возмущенно фыркает.
— Прости, прости, прости… — шепчу я, утыкаясь носом в его мягкую шапочку с медвежьими ушками.
Лео смотрит на меня спокойно, будто не орал на весь магазин меньше пятнадцати минут назад.
— С ним все в порядке, — низкий голос Гарри продолжает успокаивать меня. — Он даже успел очаровать половину магазина.
Я нервно смеюсь сквозь слезы, которые Гарри смахивает большим пальцем.
Мы оба замираем, словно только сейчас поняли, что за последние минуты слишком часто прикасались друг к другу.
Мы друзья. И это нормально.
Но почему я чувствую опустошение, когда Гарри резко одергивает руку?
— Я перепутала коляску и тележку, — нервно покусываю губу. — Я качала тележку ногой, Гарри. Тележку.
Он фыркает, явно сдерживая смех. И этот звук вырывает истерический смешок и из меня.
— Я думала, у меня сердце остановилось, — признаюсь я. — Я буквально перестала дышать.
— Я видел, — говорит он и направляется к пакетам. — Ты бежала, будто за тобой гнался медведь.
— Лучше бы медведь, — бормочу я, вдыхая сладкий аромат Лео.
Мне нужно надышаться им, чтобы точно успокоиться. Гарри берет пакеты и возвращается к нам.
— Пойдем, я провожу вас, а то вдруг ты не найдешь свой дом. Думаю, на сегодняшний день с тебя достаточно, Шарлотта Грейс Эванс.
Я толкаю его в крепкое плечо, а Лео тянется к Гарри, цепляясь за его рукав, и вдруг широко улыбается.
Ну конечно. Ведь он снова нас спас.
— Не умничай, Гаррисон, — недовольно бормочу я, но улыбка все равно растягивает губы.
Я оглядываюсь на магазин и вижу за стеклянными дверями миссис Кларк и еще пару женщин, с интересом наблюдающих за нами, как за каким-то телешоу в прямом эфире.
Они не выглядят осуждающими. Скорее… любопытными. И, возможно, слегка разочарованными, что драма закончилась так быстро.
— Гарри, — шепчу я, — они точно знают, что я забыла ребенка, потому что…
Он тоже оглядывается, и все женщины быстро разбегаются по своим делам, как только встречаются с ним взглядом.
— Они уже обсуждают это.
— Конечно, — соглашается Гарри. — Но к обеду появится новая тема. В этом городе информационный цикл часа три, не больше.
Я слегка расслабляюсь, потому что это правда. Но тревога внутри все равно рвет и мечет. Неужели так сложно быть просто нормальной мамой? Я уже даже не стремлюсь стать лучшей…
Ладно. Кого я обманываю? Стремлюсь.
Найдите мне хоть одну адекватную женщину, которая не пытается покорить материнство как Эверест. Желательно без кислородной маски, сна и с ребенком на бедре.
Я усаживаю Лео в коляску, пристегиваю, и следующие десять минут мы идем в тишине. Гарри несет пакеты так, будто это легкий рюкзак, а не моя попытка закрыть все жизненные потребности семьи на неделю вперед.
Веки Лео начинают медленно закрываться, но он борется со сном до последнего. В конце концов, его тело и разум сдаются, и он начинает мирно сопеть.
Небо яркое, но ветер все еще бодрит так, будто у него ко мне личная неприязнь. Честно сказать, у меня к себе тоже личная неприязнь.
— Ты как? — спрашивает Гарри, когда мы поворачиваем на мою улицу.
— Я… — запинаюсь, потому что не знаю, как правильно ответить, не звуча королевой драмы. — Вроде бы нормально. Но минут двадцать назад мне казалось, что я могу лечь на асфальт и не встать.
— Загорать еще рано, асфальт не прогрелся, — шутливо замечает Гарри. — Но ты бы хорошо смотрелась в бикини.
Последнюю фразу он произносит слишком быстро, будто изо всех сил старался удержать ее в себе. Я смеюсь, смотрю на него снизу вверх и вдруг ловлю себя на мысли, что он выглядит так, будто его невозможно сбить с ног. Даже если жизнь будет усердно пытаться.
— Ты всегда такой спокойный и жизнерадостный? — спрашиваю я, хотя знаю его всю жизнь.
Он хмыкает.
— Нет, но…
Я чувствую его взгляд на своей щеке. Кожа нагревается сильнее, чем под прямыми лучами солнца.
— Но?
— Но думаю, иногда могу быть таким.
Я сглатываю, чувствуя, как неуверенность внутри меня снова поднимает свою уродливую голову.
— Мне кажется, я порчу Лео детство, — признаюсь я тише, потому что это звучит стыдно. Мы подходим к моему дому, и я останавливаюсь у порога. — Он вырастет и будет рассказывать психологу: «Моя мать однажды забыла меня в супермаркете, потому что ей нужна была шоколадка».
Гарри ставит пакеты на порог и наклоняет голову, будто оценивая серьезность моего заявления.
— Если он будет рассказывать психологу только это, значит, ты справилась на отлично. Обычно многие жалуются, что их отхлестали ремнем за то, что они не оправдали ожиданий родителя.
Я моргаю.
— Это странная логика.
— Это рабочая логика, — пожимает он массивными плечами. — Однажды папа забыл меня забрать из детского сада.
От этих слов у меня что-то ломается внутри.
— Ты знаешь, я поздний ребенок. Мои родители не были молоды и полны сил. Иногда случались осечки, но я ни разу не думал, что они плохие. Просто… уставшие. Папа работал на двух работах, мама постоянно болела, и они справлялись как могли.
Я знаю, как сильно мистер и миссис Эшфорд любили своего сына. Его мама пекла лучшие конвертики с клубникой во всем Флэйминге, а отец находил время вырезать игрушки из дерева для Гарри и всех его друзей. У меня до сих пор хранится маленький деревянный ангелочек, подаренный Гарри на мой девятый день рождения.
Я провожу большим пальцем по щечке Лео и закрываю козырек коляски, чтобы солнце не мешало спать.
— Я тоже справляюсь, — выдыхаю я.
Гарри на секунду замолкает. Потом говорит очень просто:
— Я вижу.
И все. Без пафоса, без великих речей. Но почему-то от этого в груди становится легче.
Я открываю дверь, чтобы Гарри занес пакеты в дом.
— Слушай… — я прочищаю горло. — Спасибо, что не посмеялся надо мной. И… как всегда оказался рядом.
Он приподнимает бровь.
— Я смеялся, совсем немного, но все же. На тебя невозможно смотреть без улыбки.
— Отлично, — ворчу я.
Гарри делает шаг назад и, будто между делом, говорит:
— Я разобрался с твоей задницей.
Я давлюсь воздухом и смотрю куда угодно, только не ему в глаза.
— В телефоне Люка, — добавляет он. — Механик Эрик действительно не понял, кто на фото. Я узнал.
Я считаю цветочки на обоях в прихожей и делаю вид, что это волнует меня намного сильнее, чем фотография моей задницы, ставшая заменой утренней прессы.
— Спасибо. Моя задница передает… эм… сердечные благодарности.
Гарри отступает, но я ощущаю его взгляд на себе до последнего.
